• Регистрация

Впереди - былое...

 

 

Что счастие? Короткий миг и тесный,

Забвенье, сон и отдых от забот...

Очнёшься - вновь безумный, неизвестный

И за сердце хватающий полёт...

 

А. Блок

Материнский порог

 

Зачем кто-то желает вернуть черный гроб? Опять - дозапугать, опять - доуничтожать? Чем нам, сегодняшним отцам и дедам, учить и воспитывать в жизнь вступающих, чем? Только болью сердца. Только болью души. Только бессонницей пылающего разума:

 

У меня забот любых немало,

Только есть заветное мое -

Женщина любимая. Ты, мама,

Очень полюбила бы ее.

 

У нее глаза теплом лучатся.

То в них радость, то такая боль,

Мы с ней тоже видимся не часто,

Но, конечно, чаще, чем с тобой.

 

а тебя метелью, все метелью

Обдает. Но глаз не погасить.

Я к тебе на целую неделю...

И еще, родимая, надеюсь

Вместе с ней приехать погостить.

 

Эти стихи у Игоря Ляпина - короткая грустная повесть о на­шей замечательной действительности: ни отцу, ни матери, ни ему самому нет покоя, нет отдыха от того тяжелого и злого, прогрохотавшего над "эпохой", над крышей их родословной. Как еще дом-то не ослеп? Двадцатый век - сплошные похороны русских.

А. может быть, и ослеп, как ослепли миллионы и миллионы домов по безбрежной нищей России, поджидая из ночных кровавых туманов сыновей и дочерей, отцов и матерей, дедов и бабушек, пропавших в огненных бурях революций, бесконечных революций, клокочущих каждое десятилетие из Спасских ворот Кремля.

И за каждой Революцией - гигант: Ленин, Троцкий, Свердлов, Сталин, Калинин, Хрущев, Каганович, Киров, Куйбышев, Дзержин­ский, Булганин, Маленков, Суслов, Молотов, Косыгин, Микоян, Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачев, - гиганты, пусть каж­дый на свой индивидуальный пошиб, но гиганты. Пресса наша, чу­жая, оголтелая в похвальбах, так их подавала да и подает, чу­жая, чужая, значит, и безответственная.

А стихи-то свободного и счастливого поэта, Игоря Ляпина, живущего в Москве, носящего партбилет в кармане, заведующего поэтической редакцией знаменитого издательства "Современник", похожи на стихи колымского узника, стихи Бориса Ручьева. Похо­жи страданием. Похожи осознанием беды - как бы родовой, как бы наследственной неправды, скованности, неминуемости, готовности к жертвованию, готовности принять что-то, что еще горюннее, еще непоправимее. Здесь нужна исключительная мера искренности...

Борис Ручьев пишет матери с Колымы:

 

В голодный час, напомнив о знакомом,

Манят меня к себе издалека -

Звезда полей над ветхим отчим домом

И матери печальная рука.

 

Прикрыв седины старым полушалком,

За двери дома тихо выйдет мать,

Последний хлеб отдаст она гадалкам

И обо мне попросит погадать.

 

И далее поэт свято обманывает мать: мол, "собираюсь к осе­ни приехать, из города невестку привести. Но промолчу о холо­де и ранах, о снежных ветрах, выстудивших грудь"...

Ляпин родился в 1941, а Ручьев в 1913, но горе - похоже, неуют общественного климата похож в стихах двух поэтов, разных по дарованию, разных по словарю, разных по возрасту. Борис Ручьев рисует колымскую жестокую погоду, а Игорь Ляпин современ­ный житейский ветер воли...

Жизнь такова. И мы таковы. Грустно. Обидно. Больно. И нет нам опорных упований, твердых надежд на завтрашнюю долю, силь­ную счастьем, красивую радостью, нет. Игорь Ляпин и говорит:

 

Там добрый ветер, там недобрый ветер,

То вдоль пути, то поперек пути.

Пока моя душа летит в конверте,

Со мною может все произойти.

 

Мальчик, Игорь Ляпин, бегал в контору отца, принимавшего холодных и голодных тружеников, рабочих израненной, измучен­ной войнами страны, кому - дай жилье, кому - дай прописку, кому - дай помощь, семью содержать не на что. Будущий поэт, мальчишка, строго всматривался в сухую и бедную перспективу возводящих корпуса заводов, открывающих новые шахты в Донбас­се. Но нести чужую боль по жизни не каждому дано...

Отец - отдает женщине, солдатке, собственные хлебные карточ­ки. Дома у него семья. Но ничего. Он - с ними. Честность - с ними. Образ отца поэт пронесет через годы и годы. Он, этот об­раз, сольется на "литературном небосклоне" с образом истинно­го человека, дорогого и надежного, правдивого, как отчий дом, как привычный огород, как щемящий запах летнего сена: ведь - и мы, и Россия в нем, в этом образе. Это - тропа судьбы:

 

Я добегал по ней до входа

В барак,

где с первых мирных лет

Был безусловный штаб завода –

Его партийный комитет.

Где в рамку пулевых царапин

Вписала твердая рука

Довольно крупно:

"И.С. Ляпин"

И ниже чуть:

"Парторг ЦК".

 

Быстро время бежит, быстро жизнь катится, и все – через пороги, все - через пороги. Бросаемся мы в этот поток. Плы­вем. Захлебываемся. Гневимся. Обрушиваемся с упреками на бе­реговых баловней. Позорим. Позоримся. Отрекаемся от того, что воспевали вчера. Беремся воспевать то, от чего, может случить­ся, откажемся завтра. Но взрослеющий на бедах поэт, не будет перемахивать о берега на берег. Мучаясь, страдая, он пройдет по стрежню, по стрежню, иссушая здоровье, но сохранит упрямую совесть, сохранит главное - свою долю понимания личной судьбы и судьбы народа. Лучше ошибиться, лучше покаяться, нежели ци­нично приспосабливаться, цинично поучать. Ещё подлее - предать...

Игорь Ляпин - поэт широкого вздоха, широкого поля, поэт, воспринимающий судьбу страны во многих ее трагических глуби­нах, во многих ее утратах и приобретениях:

 

Не ради ль нас,

корней своих земных,

Они навек

в сражениях кровавых.

За смертью их стоит

безумство храбрых,

Не черное безумие

живых.

 

Так поэт заключает раздумия о правоте и неправоте пережи­того им, страной, отцами и дедами... Поэма "Черный снег" - взгляд в прошлые трагедии.

А - ныне ситуация? Печать перестройки - печать Яковлева, Коротича, Беляева, Севрука и яковлевых, коротичей, беляевых, севруков. Где она? В цехе? На пашне? В лаборатории? Нет. Она - на демагогическом экране: рассуждает красиво о демократии, о плюрализме при пустых магазинах. Насытясь, обнаглеет...

Травоядный поэт - шутка, а не позор. Поэт, вникающий в шорохи трав, в серебряные звоны хлебов, в наплывающие голубые туманы, переливчатые дожди - счастливый поэт: с ним рядышком - природа. Но есть поэт - вареная трава: ничего нет в слове, ни цвета, ни запаха, ни росы. Пустота. Как правило, такие поэты - заносчивы, привередливы. Сухие и колючие. Кустарники.

Но Игорю Ляпину, страдальчески и устало припадающему к реч­ному взгорью, срывающему, до дрожи, голос, над бурьянными яма­ми, останками храмов, над кладбищами, затоптанными копытами, Ляпину, ищущему "твердь" - выдюжить в горе, травоядность не к лицу. Очень боль скорбящая. Горе большое. А горе нес кто? Лю­ди. Вот - рядовое перечисление их фамилий за 1939 год.

Музей борьбы против религии:

Заведующий:

+ Ю. Коган

Наиболее активные руководители союза:

+ Г. Эйльдерман       + В. Дорфман

+ Ф. Сайфи               + Ю.М. Вермель

+ А. Минкин                         + М. Альтщулер

+ Ральцевич              + К. Берковский

+ В. Козлинский       + М. Персиц

+ Ю. Ганф                 + С. Вольфаон

+ Клинич                  + Д.И. Зильберберг

+ М.М. Шейнман     + И. Гринберг

+ А. Шлитер

Проплюсованы -  разрушители храмов.  А Игорь Ляпин, русские поэт, кто? Лирик. Грешный и смешной кадр.

Однажды поэт Юрий Лопусов. администратор Дома СП России, зашёл в комнату ко мне и Михаилу Числову:

-Хотите на взяточника, Игорька Ляпина, глянуть?

-Как?

-А за ювелирный магазин, что занимает левый угол здания, ему в ме­сяц платят семьсот долларов!

-Брось, Юра, - возразил я, - он честный мужик!..

-Пошли за мной!

Лопусов, Числов и я шумно ввалились в кабинет Ляпина, над чем-то хо­хоча и перебивая друг друга остротами.

Игорь заволновался, засеменил между нами, начал курить и краснеть. А Лопусов, без паузы и подготовки, бряк:

-Ляпин, ты ведь берёшь взятки с магазина, берёшь, прямо говори!..

-Я? Да вы, ребята, да я, ребята, да я! -.. И руки на груди крестом сложил: частая поза или частый признак мелкого пакостника... Врёт и тут же Богом баррикадируется... Или - Лениным, вождём пролетариата... А Юрий Лопусов насел: - Если начнёшь юлить - позову того, кто давал тебе доллары, лучше не виляй, а нам, мужикам, признайся!..

- Ну, ребята, ну вы чего?! - И опять - крестом сложил рабочие руки металлурга, сын парторга ЦК КПСС. Бедный и жалкий стихотворец...

Ганичев, Поздняков, Ляпин. выдавая нам зарплату, деньги, получа­емые с арендаторов, предварительно распределяли их "на троих", а по­том - нам. И я не грущу и не сожалею. Мне лишь, с тех пор, неприятно и стыдно общаться с Игорем Ляпиным. И с тех пор мне ясно: Бондарева они валили злобой и клеветою вместе, "революционной тройкой" как бы.

После отсидки в тюрьме Позднякова Александра Петровича - его жена, Татьяна Набатникова, появилась на фото в газете "День" рядом с Ириной Хакамадой - спонсоры многотысячной литературной премии: Хакамада - ладно, но откуда у Набатниковой капиталы, а? Это - награбленное с нас и с нашего Дома Писательского. Да, творцы вдохновенные!..

Банкир Поздняков так завладел Ганичевым, Ляпиным и Домом, что на нас, челядь известную, научился покрикивать, пряча с Ганичевым и Ляпи­ным от нас огромные суммы, вытянутые ими из правительства или из аре­нды, но под благородной вывеской СП России. Даже брат Позднякова "пи­нал" наше самолюбие и право. Я возмутился и выдал ему такой громкой сдачи, что он скрылся, убежав по мраморной лестнице вниз.

Но, возвращаясь в семью с работы, я, поднявшись из метро "Универси­тет", в арке, перейдя улицу, схлопотал в грудь из проезжающего авто­мобиля крепкую резиновую пулю. Кровь брызнула на рубашку, но я даже и сообразить ничего не успел, услышав - как отрикошетила пуля от кирпи­чной стены. Принялся искать - не нашёл. Лето, жара. Жена попыталась вызвать врача, но я накричал на неё. Протёр одеколоном "царапину" и позвонил Числову. Толку мало - жаловаться. Замолчал.

В Доме СП России - уже стреляли киллеры в банкиров, а я, смешно и оповещать,- лирик, обобранный ельцинистами и гайдаровцами, я, жертва предателя СССР, Горбачёва, кому нужен? Вперёд - к коммунизму!.. За Ганичевым, я не удивлялся, как за всеми вождями ВЛКСМ, ползли по пятам слухи и легенды о воровстве и взятках, но о Лялине я не думал, а он, сын парторга ЦК КПСС, ещё грязнее жуликов комсомольских.

Расширенный секретариат СП России решил избавиться, заседая, выг­нать Позднякова, проголосовали секретари, а Ляпин взвизгнул:

- А охрана?!..

- Какая охрана?..

- Его, она Дом охраняет!..

Замялись писатели, стушевались. Но никакой охраны и не нужно было, ко­ли выгнать банкира решили. Ляпин - хитрый вор: применил психологичес­кий тормоз - задержал решение. И ещё более года они воровали.

А я сейчас вспоминаю: "Ляпин, на выход!".. Все, кто пришёл помочь мне с поэмой о Жукове, вправду поверили, мол, Ляпина срочно куда-то вызвали... Не вызвали. Договорился, струсив обсуждать поэму.

Ну кто из русских мог осмелиться - кинуться на спасение русских соборов? И как можно было спасти русскую музыку, русскую поэзию? Кто бы защитил священника, ученого, книгописца, русского, да еще в России? И что это, если не оккупация?.. А Минкин - жив. Он и сегодня выступает против русских, против России. Выступает - у нас. Выступает - по "забугорному" радио.

 

Они ненавидят нас

 

Черти горбами и хвостами похожи друг на друга. Апостолы мудростью и величием похожи друг на друга. И "праведные" де­ятели наши, Яковлев, Коротич, Беляев, Севрук, политической "евнуховностью" похожи друг на друга. Если есть кое-какие внеш­ние "разновидности", то - лишь внешние. Внутренне же все они - святейшие марксисты, цензоровавшие каждое русское слою на протяжении мутного и длинного застоя. Плотно сидя в креслах ЦК КПСС, они контролировали любое демократическое покашливание любого литератора, будь он в Москве или на Курилах,

Они, им так основательно мерещилось, - ЦК КПСС, Политбюро, партия, только - они и они!.. Как "тот" критик, "наместник" Бога, на встрече поэтов с читателями, проверял даты под "ре­лигиозными" стихами, они проверяли каждую строку, каздое про­изведение и оценивали: "русофильское или советское, ленинское или западное", они - как бы тоже "наместники" Бога, но Бога партийного. Бога - пятижды героя. Бога - Генсека, маршала, Бога - Леонида Ильича, их Бога.

Иногда они, в любви к истине и в подозрениях к нам, лите­раторам русским, смыкались с "тем" критиком и боролись с нами коллективно: вроде бы сам бог их постукал милицейской палкой по идеологическим затылкам и благословил тренировать нас и перетренировывать.

Поэт - слуга истины. Поэт неодолим у жестяного обелиска отца, обелиска пронзительной пролетарской совести, обелиска, который рано или поздно, но непременно заставит предателей рабочего класса отвечать за предательство, заставит. Только торгашам кажется: они ловкие, они уйди от возмездья, только торгашам кажется. Не ушли. Не уйдут. Великий Есенин заявлял сурово:

 

Ей, господи,

Царю мой!

Дьяволы на руках

Укачали землю.

 

Не горюй, поэт. Земля пробудится, не горюй. Поднимайся за призванием русского поэта - вперед и вперед, вперед и вперед! Пусть подергивал узкими академическими плечами на экране перед миллионами и миллионами сограждан Шаталин: мол, 500 дней дай­те ему - страна расцветет, а явь - жуликоватая часть страны, теневая орда страны расцветет. А страна - уже "расцвела", уже: дом - не купить, стол - не купить, сапоги - не купить, пальто - не купить, килограмм луку - не купить, цена кусается!

Иди, уважаемый Шаталин, по талону получи сахар, муку, папи­росы, иди, получи. Не хочешь? Некогда? Профессия думать требу­ет, ты ведь - теоретик перестройки? Это я - не к Шаталину об­ращаюсь. Это я - к солдатам, зарытым на площадях Варшавы, Пра­ги, Бухареста, Тираны, Будапешта, Софии, Берлина, обращаюсь. Пусть они услышат, как нам легко, как нам богато, как нам обильно сейчас при "главных конструкторах эпохи плюрализма и гласности", легко, "легче", нежели в эпоху застоя и пятизвезд­ного бровастого ленинца. Жульё настырнее сорняка плодится...

Клещи. С шеи снимешь, в душу вопьются. А из души не достать.

Поздняков и Ганичев, дабы я не встряхивал банк "Изумрудный", на коем они, свесив нити, ехали, грабя писателей, предложили мне автомо­биль. Я ответил: "У меня есть "Нива", честно заработанная!".. И под­робно проинформировал оргсекретаря Ляпина. Лялин, скрестив слесарские руки на груди, ответил: "Спасибо. Не сдавайся. Мы коммунисты!"..

Когда уже Позднякова посадили, Лопусов, принявший хозяйство СП Ро­ссии, показал мне документ - дар жены Позднякова Татьяны Набатниковой Ляпину, автомобиль "жигули"... Да, плачущий большевик. Ляпин предал Евгения Чернова, замечательного прозаика, Людмилу Плужиикову, секрет­аря канцелярии, предал Ванцетти Чукреева, они, не распознав его, защи­щали его. Людмила Трофимовна, известная каждому литератору в России, не выдержала предательства Ляпина, умерла. Их уволили - много знали...

В минуту гнева я упрекнул Ляпина:

- Ты предал Бондарева. Ты предал Чернова. Ты предал Люсю. Ты предал Проскурина. Ты предал людей, отдавших годы и годы жизни СП России, ты разве не понимаешь собственной подлости? Ляпин парировал: - Я был и буду в русской литературе, а ты ноль, никто!"

Но я и не соревнуюсь, я обычный русский поэт, я лишь ненавижу воров и мерзавцев, держащих крестом руки на груди, ненавижу христопродавцев, в какой бы "осиянный лик" они ни прятались... Это всё - мелочи. Есть христопродавцы - Горбачёвы и Ельцины, разрушившие и разворовавшие нашу великую Родину, наш СССР!.. А Ляпин - воробей, ловящий мух.

Игорь Ляпин большой поэт. Он пишет: отец его, парторг ЦК КПСС, подарил продуктовые послевоенные карточки, а мать ему, мол, чем теперь мы пообедаем? Горе. И тема - трогательная. Но успокоясь, я верю: нет, ни один парторг ЦК КПСС не умер с голоду ни во время войны с Гитлером. ни в мирное сталинское строительство страны, ни один. хотя, может быть опухшие и попадались в проходных будках рабочему классу...

Трудно быть в России - сразу поэтом и сыном парторга. Трудно в России нечестному искренне вдохновляться: впереди - кара Христова. Но коммуничты трясутся перед ЦК, а Бога игнорируют, мечтатели.

Хоронили мы родную Людмилу Трофимовну, Люсю, седую и красивую, всем союзом писательским. У гроба её ко мне, а я стоял рядом с Юрием Лопусовым, подошёл муж Людмилы: - Вы Валентин Сорокин? Люся очень просила поблагодарить вас и Лопусова за поддержку её в трудные дни. Она унеслаобиду на Ляпина и на Ганичева. Но даже Позднякова она меньше ненавидела, чем Ляпина, даже афериста Ганичева она не ненавидела так жутко, как ненавидела она Ляпина! -.. Да, мёртвых не опровергнуть.

Я не считаю Игоря Ляпина крупным мошенником. Мелкий и несчастный тип. Сломленный, скомканный и оставленный вдохновением: вдохновение - свет Христа, оно покидает мутные души и миры... Всмотритесь в лицо Иг­оря Ляпина - горе в нём, холуйство в нём, страх в нём и одинокость. И нет у меня на Ляпина обид. Я и Лопусов жалеем Игоря. Да и Числов, как мы с Лопусовым, не требует от Ляпина порядочности и света. Свет озаря­ет очи тому, кто не закрывает их при виде негодяя...

Ляпин в квартирном пожаре потерял жену, дочь бывшего второго секретаря Союза Писателей СССР, Ляпин, слава Богу, выздоравливает, перенеся удар судьбы, и пусть тропа жизни его ведёт в храм. Мы все там должны найти своё место и свое утоление. Жаль Союз Писателей России - прорабы перестройки уничтожили его реформами, предательствами, ограблениями, руками, скрещенными на груди, руками негодяев и христопродавцев.

Но о Союзе ли Писателей рыдать, когда страна разрушена, когда рубе­жи государства обрезаются бандитами, когда русская обелисковая земля распродаётся хапугам и преступникам, убийцам и врагам?! Мы - пленённые палестинцы. Да, да, мы - русские палестинцы! Не каждый русский способ­ен выдержать, выстоять, сберечь собственное достоинство.

Сказал Сергей Есенин:

 

Все успокоились, все там будем,

Как в этой жизни радей не радей, -

Вот почему так тянусь я к людям,

Вот почему так люблю людей.

 

Поэт – пророк, воин своего поколения, искусство, творимое его погодками, не миновало поэта. Отрока, такая индивидуальная струна стихосложения, "застряла" в сердце Игоря Ляпина с "точ­ными" и "неточными" рифмами, полурифмами, ассонансами, неориф­мами, "первосложными" одинаковыми ударными и "разлетающимися" в разные стороны безударными окончаниями:

 

Побуянил - и утих,

Не дождавшись праздника.

На поминках на твоих

Вместо водки - патока.

 

Или:

 

И они тебе - музей,

Так что дом тюй вспучился.

Не средь этих ли друзей

Ты метался-мучился.

 

Смотрите "праздника - патока", где мода отдана принципу . рифмовки шестидесятых годов, и вторую строфу, где принцип риф­мовки - традиция, обновляемая мыслью, темой и чувством. А сти­хотворение "Высоцкому" решено глубоко, новаторски, интересно.

 

Слово.

Богородица.

Россия.

 

Можно советовать Игорю Ляпину построже проследить за плот­ностью "звука" рифм, побеспокоиться о "расцветке" слова, пла­стичности и многозначности фразы, модно даже кое-что не при­нять в творчестве поэта, отвергнуть. Можно. Но нельзя не об­наружить в Игоре Ляпине давно сформировавшегося оригинального крепкого национального поэта. Сохраниться ли?..

Он - открыт. Весь - в своем времени. Радостно или тяжко ему, одиноко или прилюдно, поэт живет, горит, работает.

На упрёки, мол, ты романтик, так восторженно захваливаешь собратьев, так награждаешь их генеральскими званиями в литературе, а иные из них - ефрейтора, да ещё, мол, лакействующие, лебезящие, лгущие и предавшие, я отвечаю: я их вижу хорошими, родными, сильными, я желаю им стойкости, красоты и справедливости!..

Но сам я достоин ли собственник пожеланий? Вот и Ляпина Игоря я не причисляю к мученикам русским, нет, он способен внезапно забы­ть об истине, способен оскорбить дружбу, даже способен променять ее на выгоду. Но - русский же, русский же человек: куда он спрячет лицо и душу? Хитри, ловчи, а отвечать перед собою - неизбежность,

Собрались мы, помню, обсуждать мою запрещённую поэму о Г.К. Жуко­ве "Бессмертный маршал" - Ляпина, на всякий случай, тут же вызвали на выход, значит, струсил - договорился... Обсуждаем воровство банкиров в СП России - Ляпин одной нечестной фразой спасает, вводит секретариат в заблуждение: директор банка Поздяков отмыт, а после им же, Ляпиным же, расчётливо охаян. Выгодно - и заложил...

Опираясь на "податливость" Ляпина, вороватые вожаки комсомола нас рассорили с Юрием Бондаревым, Арсением Ларионовым, Анатолием Жуковым, Борисом Шереметьевым, "не нашли" контакта с Владимиром Гусевым, Сергеем Есиным, Валентином Сидоровым, Петром Проскуриным, не "не нашли", а подпортили. Тяжело ведь и стыдно русским воевать с русскими? Лялин вверг в беду руководителя издательства "Детская литература" Александра Виноградова, несколько раз меня заложил.

Но Игорь Лялин с сыновьями штурмовал мэрию Москвы в октябре 1993 года. Ляпин ночевал в Доме Советов. Ляпин - гражданин СССР!..

Я не мажу грязью Ляпина и не причисляю себя к святым. О, нам, русским поэтам, за каждый "извив" - плата: слово мстит нам - исче­зает лиризм, проникновение, незащищенность, речь деревенеет...

Безусловно, та я, ни Ляпин не собираемся подражать герою моей баллады, осыпанному знаками отличия за халтурную беспринципность. А с Ляпиным, Ларионовым, Шереметьевым даже глухонемые пободаются.

Мой депутат[1]

Вот мчится тройка почтовая...

I

Привезли депутата,

Так одет он богато:

 

Беломехая шапка,

Волчья шуба.

И папка

 

На застежках-шнурочках,

Серебристых цепочках.

 

А перчатки ласкучи.

А ботинки сверкучи.

 

Запонки на рубашке

И на брюках подтяжки.

 

Галстук в золото краплен.

Привезли -

не ограблен,

 

Не побит по дороге,

Кони, струны - не ноги!

 

Привезли-то на тройке

Для речей и попойки.

 

В зал набили народу,

Мухе нету проходу.

 

Все на слово бедовы,

Инвалиды и вдовы.

 

2

Депутат - литератор

И герой, и оратор,

 

И старатель, и пахарь,

И лесничий, и знахарь,

 

И взрывник, и наводчик,

И связист-перемотчик,

 

Академик, художник,

Космонавт и безбожник,

 

Театрал и газетчик,

Член бюро и разведчик.

 

Самый честный, как Пушкин,

Только звень-побрякушки

 

Подсчитать невозможно,

Слишком густо и сложно:

 

Первый ряд - звездоносный,

Соцтруда...

Безвопросный.

 

Две, горят, золотые,

Как в ушах у Батыя.

 

Ряд другой – орденами

Убран,

столько делами

 

Не заробишь, роману

Даже не по карману.

 

Третий - мило, искристо,

Брызжет, словно мониста,

 

Ряд медалей, а дальше

Знаки тоже без фальши:

 

Ветерана, чекиста,

Слева, парашютиста,

 

Справа, лауреата,

Восемь штук, многовато!

 

Сверху - символ Вьетнама,

Снизу - кубок "Динамо".

 

Юбилейных, железно,

Плюсовать бесполезно:

 

Ясно каждому в клубе,-

Меньше листьев на дубе,

 

Чем регалий на важном

На слуге на отважном.

 

И осанка, и норов.

Жуков?

Выше,

Суворов!

 

3

 

По-казакски глазами

Аж стреляет,

усами

 

Зал щекочет, и руку

Тянет вдаль, про науку

 

Шпарит и про идею,

Волю дай берендею -

 

До утра пробормочет,

А чего от нас хочет?

 

"Англичане, корейцы,

Португальцы, индейцы,

 

Мексиканцы, австрийцы,

Немцы, но не арийцы,

 

Не фашисты - другие,

Очень уж дорогие.

 

Турки, шведы, иранцы,

Киприоты, испанцы,

 

И Тайвань, и Суматра!'..

И указки, и карта.

 

Пылом в массы повытек,

Настоящий политик.

 

Обозрели планету,

Солнце клонит к обеду.

 

Время рюмочку тяпнуть,

Лишне дабы не ляпнуть.

 

И, пока заливает,

Запад

сплошь изнывает,

 

Без марксизма страдает,

В кандалах пропадает.

 

Голодает без хлеба,

Через форточку небо

 

Видит,

грозы планеты!..

Дед, осмысливши это,

 

Просигнул мимо сцены

В закуток Авиценны:

 

"Киросину не купишь,

Вместо маслица кукишь,

 

Вместо мяса доклады,

Жить,

товарищ, не рады,

 

Помоги-ка , голубчик,

Ты вожак, а не субчик,

 

Хоть пашу я и сею, -

Обижают Рассею!

 

На чужую болячку

Тычем, а в раскорячку

 

Сами движемся.

Верно?"..

Классик сжался манерно.

 

4

 

Секретарша вскипела:

"Дед, затеял ты дело,

 

Дед, мели, да не с дуру,

Дернут

в прокуратуру,

 

Или хуже, к соседу

МВД на беседу,

 

Подкулачник проклятый,

Черт немытый, рогатый,

 

Отсидел за Иркутском,

Рыл окопы под Курском,

 

Сорок лет при колхозе,

Нос и уши в навозе!

 

Человек поступился

Вдохновеньем,

явился

 

На собрание к людям.

Дед, тебя мы обсудим

 

В профцехкоме публично,

Стыдно, дед, неприлично,

 

Убирайся, побрейся

И на печке погрейся,

 

Отлежись, откукожься,

Впредь

уже не сорвешься!

 

5

 

Депутату угодно

Тройку.

Быстро и модно.

 

Ветер гривы полощет.

Долы,

холмики,

рощи.

 

Стонут легкой пургою

Бубенцы под дугою.

 

Вон березник, вон ельник,

Завтра день - понедельник,

 

Депутату по горло

Сто вопросов подпёрло.

 

По бокам-то не книжки,

А слепые домишки,

 

Из потемкинских сказок.

Ни детей, ни салазок,

 

Ворота разорены,

Ни коня, ни бурены.

 

Тройка жаркая мчится,

Снег жемчужный искрится.

 

Волчья шуба крылато

Обняла депутата.

 

Перемогём взаимные ошибки и зашагаем вперёд, пусть не обнимаясь, но зато не целясь в собственные сердца чеченскими пистолетами засекреченного производства... За поэтами наблюдает Христос.

 

Впереди - былое

 

Мы живы познанием и начитанностью. Ведь распахни-рубашность долго не "продержит" творчество, но творчество не может держаться долго и на  "пыльном книжном короеде", не может. Игорь Ляпин, получив смолоду хорошую трудовую подготовку, получил еще и цекакашное образование: за плечами - Литературный институт, партакадемия. Депутат из него получился бы классический.

Поэт стоит прочно на земле. Поэт помнит: без родной земли - нет настоящей песни, нет настоящего не только крестьянина, но и гражданина, города настоящего нет.

Есть в поэте редкое в наше время "пульсирование" народности, оберегаемой честной натурой независимости, естественнос­ти, раскованности, той необходимой для стихов порядочности:

 

Я сто несчастий в жизни отведу,

Прикрою от печали и кручины,

Но где бессильны сильные мужчины, -

Останови, любимая, беду.

 

Или:

 

Она умеет принимать

Жизнь благодарными глазами,

И в удивленье замирать.

И разговаривать с ветрами.

 

Или:

 

Явен дух исповедальный,

Дух сомнений и тревог.

А давно ли, беспечальный,

Луч закатный, свет прощальный

Я в упор не видеть мог?

 

Или:

 

Дали синие сквозные,

Только ветра свищет плеть.

И, не впавшему в унынье,

Мне в глаза твои отныне

С большей неясностью смотреть.

 

Поэт, разговаривающий с любимой, разговаривающий с матерью, сестрою, с родною деревней, землею родною, верующе виноват, молитвенно покаянен: он -  перед богом совести, перед Богом жизни. Это и есть некрасовско-твардовское беспокойство, своя и чужая человечность, укладность, застенчивость» твоя и тво­его народа - несуетность, ответственность.

В стихах и поэмах Ляпина нет "порицаний" в адрес святых, нет и серьезных претензий к Господу, а есть нормальное "обвык­шее" российское поведение человека. Теперь ведь мода - падать перед Богом. И вправду: вчерашние хряки-весельчаки, забутыльники клубной шумихи, вдруг хлопают по плечу Бога, ну, что, мол, кореш, хватит, я покуролесил, а теперь, видишь, бороду отпустил, в церковь забегаю, со сцены призываю мирян молить­ся... Приседают и вскакивают - пока не провалятся в яму...

Да, они, "отпустившие бороды", с Богом разговаривают, как с новым лауреатом, очередным, о котором они недавно "писали", и теперь хлюпают его по плечу, мол, Вася, всё мы видим, всё, Васек, понимаем. Вот - грешники! Коты молочные...

Не о таких, не о них, бутербродно икающих около Бога, а о тех, кто гоним и мучим своей заботой, как великой заботой Бо­га, Игорь Ляпин скажет:

 

Поэты родины моей,

Какие судьбы роковые,

Какие души золотые,

Какая искренность очей!

 

Ганичев занял половину Дома Писателей России под личную редакцию "Роман-журнала XXI век" и под различные фирмы и конторы своих друзей, неслыханных проходимцев и жуликов, бывших лидеров комсомола, ни копе­йки не платящих СП России за аренду. А могли бы мы организовать малую гостиницу для приезжих литераторов. Могли бы на плату за аренду кое-кого издавать. Могли бы чуток помогать кое-кому, получая деньги.

Но Ганичев ограбил и перепрофилировал СП России: то Черномырдин кинет ему в карман, то Аксёненко бросит большую и жирную кость, то Бородин повеет перед его лицом долларами, в общем - грабители и убийцы России в почёте у Председателя Правления СП России. Нет атмосферы, до­стойной писательского труда и писательского разума. ВДКСМ. И, Ляпин - на подхвате у Ганичева. Мне всегда стыдно холуя видеть. Неуютно.

А в ком искать защиты? Русского лица ни в правительстве, ни в Крем­ле, ни в газете, ни на экране почти не встречаешь. Телевидение полно­стью у евреев: похожесть диктора и комментаторов, похожесть этих веду­щих, ненависть их к русскому человеку, картавость их несусветная - тр­агедия России. Я не имею в мыслях народ еврейский, народ - народ, на­род еврейский не хуже любого другого, но вырвавшиеся на экраны страны жидовствующие экстремисты, поражают своей наглостью и глупостью.

Сами картавят. Артисты картавят. Политики картавят. Министры карт­авят. Куклы картавят. Мышки картавят. И даже петух, кукарекая, картавит: "Хагашо!", "Хагашо!", "Хагашо!".. И орёт, дурак, позоря честный и вер­ный еврейский рабочий класс и еврейское крестьянство, не говоря о ев­рейской трудовой интеллигенции!.. Путин - не антисемит. Иванов - не полководец. Патрушев - не гэбэшник. Развернётся петух - перья полетят от вожаков русского народа, а петух вновь закартавит: "Хаг-г-а-а-шо!"..

 

Спокойной ночи!

Всем вам спокойной ночи!

Отзвенела по траве сумерек зари коса...

Мне сегодня хочется очень

Из окошка луну  ......

 

Поэт имеет право на ошибки житейские - в людях, в творчестве, в судьбе, но эти ошибки не есть - нравственное или духовное искривление его уклада человеческого, эти ошибки - поиски, зовы призвания, они и не дают покоя душе, поскольку являются, скорее, не ошибками, а колкими укорами совести, шлифующей поэта, защитника национальных заповедей.

И я давлю на Ляпина:

-Люся прокляла тебя!..

-Плевал я на Люсю!..

-Зачем ты спутался с Поздняковым и Ганичевым, ворьём наглым?..

- Ты завидуешь?.. Ты завидуешь подарку, мне, им, всем!..

Я опешил. Пригляделся: серьёзно он утверждает. Значит, серьёзно взят ворьём в лакеи - трепетать, открывать и закрывать двери, недоносок?

Юрий Лопусов перестал с ним общаться, а я с тех пор вижу Ляпина - как через сито, через марлевую занавеску. И знаю - примитивно циничен трусливо жаден, глубоко несчастен и банально изворотлив Игорёк наш, славный и революционно непогрешимый. Коммунист. Сын парторга ЦК КПСС.

 

Я беспечный парень. Ничего не надо.

Только б слушать песни – сердцем подпевать.

Только бы струилась лёгкая прохлада.

Только б не сгибалась молодая стать.

 

Ах, Есенин, Есенин!.. Ты, Есенин, разве не ошибался? Но твои ош­ибки - улыбка ребёнка. Твои ошибки - страдание пророка, И суровость твоя - поступь Христова. Да, лицемерие и поэт - вечные враги. Христос иуд продажных карает - с небес громовых, а поэт - на земле трясёт их.

 

Знаете ли вы,

Что по черни ныряет весть.

Как по гребням волн лодка с парусом низким?

По-звериному любит мужик наш на корточки сесть

И сосать эту весть, как коровьи большие сиськи.

 

Ляпин, на выход!.. К Лопусову, а не ко мне. Обвиняет он, а не я. К нему и торопись. На выход, поэт, на выход.

Почему же нас, поэтов, прошедших через армейские казармы и через заводские железные ворота, тянет к земле и к земле: к борозде, к жнивью, к стогу, к омуту, к цветку? Почему лунный лик, едва ли не наравне с ликом Иисуса Христа обожествлён, осказочен и воспет?

Природа вечна, а всё, что построил на земле человек, преходяще, и сам человек - не выше стебля в бескрайних просторах природы:

 

О, пашни, пашни, пашни,

Коломенская грусть,

На сердце день вчерашний,

А в сердце светит Русь.

 

Есенин застал золотоглавую Коломну - величавую, гудящую звонами колоколов аж до космических далей!.. А мы уже - перед разрушенной Коломной, перед полууничтоженной красотой стоим. Но вечная и вещая природа, а в ней бессмертный дух русский, Россия бессмертная, поможет нам возродить небесное сияние куполов и крестов зовущих. Александр Пушкин, ропща, оправдывает разлуку:

 

Для берегов отчизны дальней

Ты покидала край чужой;

В час незабвенный, в час печальный

Я долго плакал пред тобой.

Мои хладеющие руки

Тебя старались удержать;

Томленья страшного разлуки

Мой стон молил не прерывать.

 

Ну, как же у нас, действующих ныне русских поэтов, Россию ото­брать? Её и нас можно унизить и осмеять с экрана телевизора, со сце­ны, с полотна продажного кистемаза, но Россия - в нас, в природе, в суровом и неодолимом образе Бога, раскинувшего над нашим русским народом багрянозорние щиты спасения.

Высшая молитва души - верность России. Такую молитву не пресечь. А Ляпин «зарубил» в «Современнике» поэтическую книгу Михаила Шутова «Ветры дорог», а вскоре свою выпустил под названием «Ветры дорог». Ну?

Откуда внедрились в Ляпина жульничество и холуйство, цинизм и тяга к начальствованию? Смотришь ему в лицо - рабочее, скудноватое, а сум­мируешь поступки - деляга и слепец. На празднике "Белых журавлей" в Дагестане надоедливо объявляли: "Первый заместитель Председателя Пра­вления Союза Писателей России Ляпин!".. А какой он первый заместитель, если в группе с нами выступает Сопредседатель СП России Пётр Проскурин, выдающийся писатель России? Совесть и скромность миновали Ляпина, по­эта неровного и не всегда психологически достоверного.

Иногда его жалко. Необузданная ложь - пасовать перед вышестоящими, притираться к ним и изображать из себя фигуру. Клятвы его доморощенные и участительные, скрестив ладошки, раздражают меня и пристыжают: как человек, пишущий стихи, издёргался!.. Себе и окружающим не верит.

Наблюдая ляпинские искажения самого себя, я понял: боится он собс­твенных ощущений бесталанности и собственных неспособностей встречать жизнь и её капризы и диктаторства, не хитря, не выгадывая, не надувая и не опровергая идущего впереди. Вчитаешься - и стихи его таковы: вот - истина, вот - образ, вот - страдание, а вникнешь - холодная страсть расчётливого человека, стонущего ради того, что он, данный человек, пытается взволновать нас и убедить в подлинности душевного напряжения в сей момент, пытается, но сомневается: подсознательно как бы самому себе опять напоминает о невозможности загореться искренностью...

Отсюда и рифмовка, современная некулёмость, заимствованная у очень знаменитых эстрадников, не очень глубоко улавливающих национальную мелодию строки и стиха. Повязывает галстук по моде, а не по вкусу. Я много раз отмечал и отмечаю: слово - совершенное и мудрейшее существо, оно, равное молитве, не идёт на компромиссы с тем, кто, произнося его» изымает из него свет истины, заменяет храмовый свет слова на личные извивы нрава и разных надобностей, слово тускнеет, слово отчуждается от произносящего. И произносящий - гол и одинок. Осыпался.

Я не сужу Ляпина. Повторяю: я жалею Ляпина. Чем-то смещён с центра человек в нём. Чем-то разбавлена нехорошим его любовь и правота.

Помню, в общежитии Литературного института меня, слушателя Высших Литературных курсов, ловил студент Николай Котенко: - Валь, я тебе должен два рубля, два рубля, ну возьми, возьми! -..

Владимир Маяковский:

 

И кроме

свежевымытой сорочки,

Скажу по совести,

мне ничего не надо!..

 

Ну, "Жигули" принял Игорь Ляпин - дар от Татьяны Набатниковой, жены банкира, обокравшего Союз писателей России, Господи, какая это мелочь!.. Чубайс весь народ обокрал и унизил, подлее, чем унижали нас фрицы, вваливаясь в дом с автоматами и губною гармошкою!.. А Таня Набатникова хуже Хакамады, ну? Аксененко "Волгу" Ганичеву подарил, ну?

Ну, сбежал будущий чистоплюй, Игорь Ляпин, с обсуждения моей честной поэмы о маршале Жукове?.. Неужели воспитанникам ЦК КПСС необходимо впрягаться в ярмо защиты справедливости? ЦК - ЦК, не мелочись!..

Ляпин - сын парторга ЦК. Ляпин - металлург. Ляпин - главный редактор "Детгиза". Ляпин - боевой и проникновенный поэт русский: зачем нагромождать на него несправедливые укоры? Ну, подмогнул банкиру, ну, тот задержался в Доме писательском на грабеже, ну, чуток еще поворовал и арестовали, а далее? Далее -Ляпин был поэтом, Ляпин есть поэт, Ляпин останется поэтом! Поэт - выше мелочей!.. Поэт - судия!..

Сергей Есенин:

 

Россия... Царщина...

Тоска...

И снисходительность дворянства.

Ну что ж!

Так принимай, Москва,

Отчаянное хулиганство.

 

Все мы - фулиганы. Даже Хакамада - фулиганка: премии раздаёть и раздаёть русским патриотам, а Набатникова ей помагаить!..

А кто сегодня не ворует? Бомжи, спившиеся и потерявшие всё, всё, что им помогало устоять на «площадке порядочности», всё, что их оздоравливало и облагораживало, и те воруют, и те взятки берут: ну, крошкою помидора, ну, окурком, ну, повезет вдруг, хлебок водки.

Ляпин не жадный, а щедрый человек: другой бы не принял занюханные тараканьи «жигули», а Игорек не задрал носа вверх, «Жигули», так «жигули», пригодятся. Приспичило - продал. И - хорошо заплатили...

И поэт Игорь Ляпин упорный: не предал советской власти, не променял ленинскую идею на горбачёвщину и на бражную дурь Ельцина, и с Валерием Николаевичем Ганичевым шустро общий интерес к справедливости и вдохновению нашел. Сын комиссара, подарившего хлебные карточки осиротелой многодетной вдове, а сам комиссар, отец поэта Игоря Ляпина, чуть, после собственного бессмертного подвига, не умер, голодая на заводе и дома, в кухне... Да, парторг - не олигарх. Вожаки комсомола и партии гибнут от недоедания.

Но когда бы железнодорожный министр Аксёненко подарил Ганичеву не «волгу», а паровоз «ФД», значит, «Феликс Дзержинский», или паровоз «ИС», значит, «Иосиф Сталин», тогда бы и Ляпину перепали не «Жигули» сморчковые, а, допустим, «Тойота», экая преподобная легковушка японская, самураи тоже могут нашухарить в Европе новациями: машинка - закачаешься и за руль тебя потянет сесть, как за дармовый балык.

Ляпин, Ляпин, да Ляпин - мы, нищета русская! А вот, к примеру, Вольский, богатей, олигарх, еще будучи на отделе ЦК КПСС, доченьке Михал Сергеича Горбачева, генсека и президента СССР, автомобильчик презентовал и, кажется, «Жигули», а Ляпин лишь сын парторга ЦК КПСС, чего ему выдрючиваться, дают «Жигули» - хватай и не вороти морду.

 

Ой ты, синяя сирень,

Голубой палисад!

На родимой стороне

Никто жить не рад.

 

Ах, Есенин, Есенин, неужели это - про меня и про Игоря Ляпина?..

Голос Бога - голос поэта, он, этот голос, в крови его да и в таланте его, а значит - в творчестве, в судьбе:

 

Россия, милая, доколь

Ты будешь почвой благодатной

Для своры, хищной и развратной,

Смакующей твою же боль?!

 

Нет, голос Игоря Ляпина, голос русского поэта, слышан далеко: где-то кишлак назван именем Ляпина, а в центре России - ничего, ждущей заботы о домах полусгнивших, с наивною надеждою накрененных для счастья... Но поэт - совесть, а слово - молитва, а с молитвой хитрить - грех. Бога не проведешь двуликостью... Хотя олигархи Россию ограбили – и ничего, здравствуют.

Я добродушно говорю о Ляпине, с преувеличенной восторженностью говорю. Но творчество поэта - истина, боль поэта. А судьба - его же страдание, тропа, уводящая в скалы и в скалы, тропа, осыпанная не росою, а каплями пота и крови идущего прорицать и молвить. Лукавым автомобилистам призвание мстит: пробуксовывает. Мстит лукавым, а мои герои – наивные дети. Храни их Бог.

Легко быть пафосно-гражданским. Сложнее - правильно-русским. Трагично - слышать и казниться, упорствовать и врачевать, но это уже - звездная доля посланников Бога. А Владимир Луговской и мертвый восклицает, требуя:

 

Попробуй образом закрыть полмира,

Простым, как смерть, и пожалеть людей

Высоким хриплым голосом пророка.

Не можешь?

Нет?

Тогда тихонько спи!

 

1990 - 2001

 


[1] Баллада написана в 1984 г.

 
Copyright © 2017. Валентин Васильевич СОРОКИН. Все права защищены. При перепечатке материалов ссылка на сайт www.vsorokin.ru обязательна.