• Регистрация
Валентин СОРОКИН. Беда PDF Печать E-mail

Беда

 

Жестко поговорил с Сорокиным. Это обычный советский писатель, скорее ловкий, нежели глубокий...

Сергей Есин

 

Когда говорят, что русские спились, не надо русским обижаться и дрова ломать: спились. Ведь если бы не спились, разве отдали бы своих невест, сестер и жен на позорное разграбление? Не отдали бы. Взять мой поселок - Семхоз. Семхоз - значит, семенное хозяйство,  а не какая-нибудь глупая контора. Хозяйство!

А у русской бабы хозяина-то и нет. Иди по улице Надежды Константиновны Крупской - разведенные. Здоровой семьи не встретишь, разведенки или вдовы, мужья к тридцати годам вымерли. Нету. Последний - Тамарин муж, видать, силища медвежья в нем, а вымер. Тамара, глаза зеленые, похожие на июньскую густую траву, малахитовые, миндалеобразные, широкие, а лицо белое, с золотинкой, а волосы - ковыль и ковыль. Красавица, высокая, и голос  добрый, грустный немного. Уж пил-то ее Вова - не пил, а в штыковую шел, на кого, неизвестно, но шел: каждое утро с похмелья, башка нечесанная, небритый и злой.

Никогда не падал. А сначала, лет семь подряд, даже не качался. Сам - домой. Сам - калитку откроет. Сам - разденется. Сам - в постель вползет. Лишь позднее - уставать начал. Тамара поднимет - уведет. А еще позже - заваливаться в канаву, забредать в пруд приноровился. Стыд. Тамара свои зеленые глаза и белое лицо чуть ладошкой загородит и - за ним: из канавы его вызволит, из пруда вытащит. Грязный и мокрый.

Вова, точеноплечий, рыжеватый, скуластый и улыбающийся, не обижал семхозцев, мимо качнется, мимо сматерится, мимо позвякает пустыми бутылками по тропе к магазину. А  когда-то водитель, смелый, работящий, славился: сено подкинет соседям, бревёшки, песок, там, навозец, словом, - орел за рулем, а не курица. Тамара сядет к нему в кабину. Вова дуданет, машина скрипнет колесами, новая, и помчит: заглядишься на них!

Вова - гармонист. А Тамара - плясунья. Он играл по вечерам, она пела. Так и наиграли, наплясали трех ребятишек. Но - в Тамару: зеленоглазые, миндалеокие, золотистые парни. Лепечут: «Папа Вова,  мама Тома!..» Уморишься от счастья. Три артистика, перегоняя друг друга, родились, и в ладошки ударяют, тоже приплясывая, вечером у калитки. Животишки голые, в пыли испачканы, как у петухов и кур, и в ладошки: «Папа Вова, мама Тома!..»

Домишка - не плохой: крыша железная, стены из кирпича, окошки радостные. Дом Тамаре достался  -  родительский: учительствовали в Семхозе, да во времена перестройки впали в немилость демократического начальства, критикуя перед учениками Горбачева и прорабов, обзывая перестройку вредительством, а Горбачева цэрэушником.

Забрали учителя - выпустили на второй день. А на третий он добровольно скончался. Потом забрали учительницу - выпустили. А на третий день и она тоже добровольно скончалась. Стряслась эта история после августовского путча. Горбачев томился в Форосе, отрезанный и отключенный от планеты, слушал «Би-Би-Си», а Раиса Максимовна, найдя в дачном гараже испорченный японский телевизор, отремонтировала и ловила из Москвы новости, наблюдала, как в столице защищают кооператоры Ельцина и, простите, Белый дом…

Но спился Вова, зять учителей, муж Тамары, отец троих танцующих ребятишек, не из-за перестройки. Из-за перестройки трудно спиться: водка дорогая, закуска дорогая, не сопьешься. Спился Вова давно - когда русский народ запил. А запил русский народ  - после расстрельных подвалов. Запил русский народ  - после колымских вечных могил. Запил русский народ  - после революционизации, интернационализации, коллективизации, индустриализации и прочих ратных химизационных штучек, а тут и Горбачев подоспел.

Прилетит на лайнере в Ленинград, шляпу снимет, лысиной парит: «Ну, товарищи, как у вас, товарищи, идет перестройка?» А товарищи: «Хорошо!..» Дальше полетит. Заглушит пилот мотор в Киеве, а Горбачев: «Ну, уважаемые товариши, а как у вас идет перестройка?..» А товарищи: «Гарно!..» И Михал Сергеич распоясался, давай громить, корежить, упразднять, приватизировать, раздавать врагам и преступникам богатство, быстро достиг масштабов страны. Теперь от страны - рожки да ножки. А он - председатель, президент ли, уполномоченный ли, агент ли собственного фонда? А страна великая где?

Дед Вовы понимал трагедию русских - кайлил кимберлитовую руду, соцсоревновался на каторге много лет. Отец Вовы понимал  - рассказывал о ней, о трагедии, тихо мальчику, Вове. И тестя, учителя, и тещу, учительницу, перестройкой доконали  и на тот свет выгнали. Перестройка!.. И Михал Сергеич  колобком за ней, за жар-птицей, вроде Иванушки-дурачка в саду, движется, подкарауливает, ловит ее за крыло и народу показывает: «Вот она!..»

Нет покоя. Завернет Вова из Семхоза в ближайший колхоз, а в колхозе - кособокие избёнки, а в избёнках - одряхлевшие бабушки, ни одного старика не найдешь. Деревня пустая, а в ней, посередине улицы - обелиск, а на обелиске - имена погибших. Жутко Вове. Вспыльчивый, думающий, машина тронется и - только пыль по дороге. А вечером - бутылка в куртке и стакан в багажнике.

Перестройка зацапала и душила колхозы. Птицеферма Тамарина забуксовала: план затормозился. Куры отказались нести яйца, и с петухами холостяцкими  шашнями занялись: подай жрать, а цыплят не жди. Тамара, зоотехник, объясняла ситуацию депрессией на перестройку, а Вова свои затяжные пьянки - дескать, противно слушать речи лидеров  и чувствовать погружение державы в холодное болото. Загулял бесперебойно.

Директор, прежний, Афанасий Иванович Смыслов, дурак, но кур и петухов не отсовывал от себя: харьковская порода - закупил, ярославская порода - закупил, обожал самцовские драки. Надуются петухи, встопырят перья и стукаются, стукаются, гребешки до крови рассекут. Афанасий Иванович Смысов смотрит, подскакивает и прыгает за ними по клети, и в книжечку, в книжечку, записывает, очки протирает и записывает: рефлекцию фиксирует - академик Павлов, червяк оскоминный.

Зоотехник Тамара после петушиных боев опасалась появляться в птичнике. Куры, как петухи, взлохмаченные, ворчливые, нападают на нее, женщины и женщины, возбужденные мужской агрессивностью, а петухи, намутузившись и потеряв по дюжине перьев, гордо расхаживают среди них  и зыркают по-волчьи за поведением зоотехника.

Афанасий Иванович Смыслов - смирный, но чудной. А новый директор, Айвазян Булатович Байрамов, странный:  - Я, - сообщает он,  - девушкя, на пальцах могу подниматься!.. - И растопыривает большой и указательный пальцы, срывает с себя пиджак и в кабинете треугольной башкой упирается в стол, поддомкрачивая тушу пальцами:

- Кяк? - спрашивает. И поддомкрачивается пуще. Кавказец. Вова не поладил с ним. Тот: - Кяк?.. - А Вова: - Никяк!.. - И перевернул его с башки на каблуки. Айвазян Булатович Байрамов покраснел и затрясся: - Русский пяниса, русский пяниса! - Ну Вова и дыхнул,  притянув Байрамова, дыхнул на него. Айвазян Булатович задергал башкой и зажмурился: - Спырт…

Вдовы, жены спившихся мужей, разведенные, гражданские соратницы, переносили по избам Семхоза слухи - Байрамов бабник и спортсмен: в проруби не леденеет, в бензине не вспыхивает, а водка не травит Булатовича. Сволочь, намурлыкивает, пялясь из «Волги»:

 

Россия, Россия,

Вэликий сатрана!

 

Шофер Айвазяна Гога - телохранитель.

Вова и Тамара заметили: исчезают старушки с улицы Надежды Константиновны Крупской, и чаще те, у кого огород хороший и развалившаяся избенка. Наверное, кавказцы отыскивают лжевнуков  и лжевнучек и за «мокрые» деньги продают им бабушек. А на их усадьбы приползет экскаватор. И - вырастет с башенками и балкончиками литой, как горная скала, восточный замок…

Не пропадают на улице Надежды Константиновны Крупской молодые женщины: к ним под покровом темноты приезжают «Жигули», «Москвичи», «Тойоты», из них выпархивают джинсовые загорелые кавказцы, и запах соленого перца, айвы и чеснока, спрессованней силоса, течет по сугробам.

Иногда падает ночью акцентная южная брань, крик товарок, а утром - снег, провинциальный, могильный, искрящийся. Зима, зима. Все ты заметешь, всё ты укроешь и упрячешь, только душу русскую не перестроить тебе и не перекроить, даже у женщины, несчастной и полоненной. Встрепенется она - и свет в ней заколеблется, свет удивительный, неодолимый. Помоги нам, Бог, продержаться!..

Сколько сменилось названий над нашей измученной Россией? Семхоз - кукурузу сеяли. Племхоз - свиней выращивали. Птицеград - петухов и кур выкармливали. А ныне  Кавказкролик - кавказское кролиководство. Горбачев распорядился, а Раиса Максимовна кивнула ему.

Захолонится Тамара в страданиях и муках: кто приобрел право над русскими, как над животными, опыты производить, кто? Царь? Ленин? Сталин? Хрущев? Брежнев? Андропов? Черненко? Горбачев? Ельцин? Кто? Что же  за подлец такой нашелся? То - кукуруза. То - поросенок. То - петух, то - кролик. А люди?…

 

*  *  *

Кукурузника Хрущева Тамара не успела застать: скукожили его и упаковали. При Брежневе - пионерила. А при Горбачеве  - на курятник с дипломом явилась. Куры - нежные, не заносчивые. Из-за пустяка занервничают, захохлатятся, завраждуют, опрометчиво и надолго, как бабы в коммунальных квартирах. А клетки куриные - коммунальные горницы. Вытискиваешь яйцо - контролируют тебя в щелку, привередливые.

Кот, прозванный  Айвазяном, тезкой Байрамова, хап лапой теплое яичко и катит, катит, катит по клетке, за клетку, поддевая, на утоптанный коридорчик. Притормозит - укрепит на месте. И второе - лапой, лапой и катит, катит, и напротив первого укрепит. Насторожится, мяукнет, как Айвазян, когда Тамара с ним в кабине «Волги», мяукнет и лапами бац яйцо об яйцо - оба всмятку, а он, кот, жрать да кочевряжиться: желтки высосет, а белки неэкономично размажет.

Зажирел и зазнался. Куры от него шарахаются. Один Стенька, петух, кота не только не робеет, любимец Тамары, но выискивает момент и кидается на него с таким кукареком, сильным и оглушительным, что кот Айвазян выстреливает с земли, из коридора прямо в форточку, а из форточки высовывается: зомбирует тезку, директора Айвазяна Булатовича Байрамова.

Тамара с птичницами до поездки Горбачева в Америку питала кур третьесортным зерном пшеницы, и яйца куры несли  душистые, веющие свежим, упеченым на поду хлебом, сдобноватым и полезным, а в поездке Горбачева по Америке западные магнаты законтрачили у нас третьесортное зерно, а курам семхозовским прислали из США чугунные качки, чуть потяжелее автомобильных, и в цистернах - аккумуляторную для несушек жидкость.

Качнешь - курица целый день по клеткам бегает, но молча. Остервенеет и мелькает, как хоккейная шайба, а качнешь - в клюв. Сама набегает и клюв раззевает - тренируется, идиотка. Нормальная, но излишне боевая и яйцо пахнет не теплым свежим хлебом, а вечным свалочным линолеумом. Ни кот, ни Айвазян искусственные яйца не едят. Ищут естественные.  Директор, Айвазян  по ошибке наелся - носился, носился за курами по клеткам и расформировал, опираясь на перестройку, птичник, основал крольчатник с разветвленными  придорожными филиалами, шашлычными, по Московской области, пока.

Вообще, с появлением в кресле директора птицефермы Айвазяна Булатовича Байрамова, страхи молниеносно распространились в поселке, запечатляясь, заменялись новыми страхами. Но среди страхов задержался в сознании птицеградцев страх особенно неприятный и весьма казнительный. Страх встревожил, хотя, честно заметить, не встревожил, а разволновал женщин, но до дна всколыхнул - мужиков…

Будто с реформациями перестройки и ликвидацией хлебной кормежки кур, при обмене ее на аккумуляторную кислотную жидкость, сколотились в мафиозные стаи коты и, выбраковывая в ночи яйца, рожденные курами, выпивали те, которые рождены не синтетическими петухами, а от Стеньки. Ситуация осложнялась: русские куры, родя американские яйца, ухитрились, в отличие  от плоскозадых американских кур, вывести скрещиванием еще и технических аккумуляторных петухов.

А от технических петухов и синтетических яиц, зачатых на линолеумном американском корме, русские дети, мальчики, вызревают импотентами. Вот и ополчились русские подростки на русских котов,  выбраковывающих американские яйца среди русских яиц, но поедающих -  только русские, дабы не обернуться котам импотентами. Птичницы же ожидали супротивное: русские коты примутся глотать  синтетические яйца, чем и санитаризуруют обостренную политическую обстановку в Семхозе.

Так вот. Подростки научились подманивать котов, пьющих русские яйца, и вгрупповую отсекать лезвием у них собственные их яйца. Страх подтвердился несколькими наглядными примерами. И когда пьяный Вова преднамеренно нахмурился в кабинете Айвазяна Булатовича Байрамова, мол, завалю и вырежу тебе стоялки, Айвазян начал стучать с перепуга передними зубами, как раненый кролик передними лапами. А ночью - попал к зубному врачу.

- Выдерни, левий, правый, а те дива пусть живут зичас!

Врач выдернул ему левый задний и правый задний.

- Но где еще два?

- Кяк! - воскликнул Айвазян, - там ишшо дива!..

- Господи, - осерчал врач, - начали вы, гражданин Айвазян Булатович с яйц, а кончаете последним зубом!.. - действительно, допер Айвазян, зубы, два, у него изъяли еще на Кавказе, до перестройки.

Шофер Айвазян Гога не остался в стороне от идеи. По вечерам наведываясь в отсеки, инкубаторские цехи, где кудахтали куры, Гога ремонтировал птичницам шланги и буравчатыми струями воды подсоблял чистить помет и мусор. Молодые птичницы, замужние и незамужние, добровольно беременевшие и добровольно абортировавшиеся, производили на Гогу неизгладимое впечатление…

Бледные от углекислого настоя, выделяемого пометом, худые от перестроечного недоедания, слабые духом от малой зарплаты и постоянного бытового сиротства, доверчивые русские женщины окружали Гогу и как бы жались к нему. Плотнее жались, нежели русские скучавшие девушки жались к грузинам в горах, за благородным городом Тбилиси, загнанные туда тысячами по знаменитым путевкам комсомола строить ГЭС дружбы на Кавказе, дабы каждая сакля стряпала себе сочные чебуреки и варила исторический суп «хаш». Суп не имеет альтернативы для похмелья. А вина в Грузии - пей, да я не хочу!..

Гога вытаскивал из байрамовской персональной «Волги» плетеную узкую корзину, изящную, напоминающую собой танцующую, перехваченную в талии, грузинку, а под полами этой корзины  - длинная тонкая бутыль, еще изящней и еще балериннее. Залаживалась хулиганистая компания. Чайник с вином плыл по кругу, алюминевый и надменный. Женщины моментально хмелели, грустнели, плакали, хищно, по-квочьему, бесились и принимались со злобой орать, швыряя в Гогу синюшными сторублевками. - В корзина швыряй, в корзина!.. - Командовал, обогащаясь, Гога.

Бабы липли к плечам Гоги, уютно объятые его мохнатым и теплым свитером, птичницы, валились к ступням красавца и, ощутив прикосновение губ, скользили за Гогой, уравновешиваясь, по совестливому  снегу или по росистой траве к машине. Гога  исчезал с очередной жертвой. Наутро угрюмые хмурые бабы, да, да, не женщины, а угрюмые оскорбленные бабы, ничего не спрашивали у  вчера исчезнувшей, они и сами обреченно исчезали, а если какая-то не исчезала - исчезнет: мужиков нет на птицеферме, а вина у Гоги много.

Грузином Гогу назвать нельзя - риск. Назвать грузином и Айвазяна Булатовича  Байрамова - риск. Ну и грузины если - что из того? Народа непонятного нету на земле, а скверного народа - тем паче нет. Кто Гога? Кто Айвазян Булатович? Люди. А люди - разные существа. Один - сердечный и умный.  Другой - черствый и глупый.   А третий - бизнесмен. Разные мы, разные…

Айвазян Булатович Байрамов - ученый. Только раз опьянел, поддавшись бабьим уговорам, только раз: из чайника глотанул, глотанул и заноровил вприсядку да за икры баб щупать, а тут захмелевший Стенька, петух, и заревновал баб к директору. Петух склевывал обычные зернышки от ягод, опущенных в чачу или в вино: кавказцы нюхают пряности  и ароматы, а русские петухи соображение теряют…

Пляска же очередная, бабья, нагрянувшая на Гогу - картина удручающая. Бабы, не угореть бы, гикая и кривляясь, то натягивали на носы респираторы, то срывали. И респираторы, противогазы, как современные калашниковские автоматы, побалтывались у них на груди, плеща ремнями и сверкая дулами, трубками. Бабы резвились и автоматы резвились. Бабы притопывали и автоматы с ними притопывали. Гога, замечая, поелозывал на артельной скамейке.

Вот - протрезвеют, залягут с настоящим оружием, наведут прицелы и свистнут пули по жирным, по жирным, по наглым, по наглым, по русским, по русским предателям и сукиным сынам, бросившим свой русский народ  в омут безнаказанного унижения и обмана.

Но в тихие дружеские распития бутылей вина или бутылей чачи бабы, дополнительно побледнев, хором возле Гоги тащили унылую русскую песню, тараща в непроницаемую тьму страдальческие очи:

 

Бежал бродяга с Сахалина-а-а,

Глухой неведомой тропо-ой!..

 

И окончание «ой», тянулось, густело, накалялось и выплескивалось на улицу. Ой, ой, доколе же нас будут мучить отечественные и заезжие палачи, доколе? И честный Гога импульсивнее в будке елозил по артельной скамейке.

 

*  *  *

Тамара, зоотехник, птиц изучала с заботой и лаской, как детей, и петуха, драчуна ревнивого, называла Стенькой. Удивительно - и через века к Разину в народе память не угасает. Тамара  засовывала зимою длинные музыкальные ладони в карманы кожаного пальто, легонько выпотрашивала из них крошки, запасенные ею дома, на кухне, при выпечке вкусных пампушек, на молоке, ребяткам. Выпотрашивала крошки, а Стенька наклонялся и наклонялся.

Насытившись, он широко распластывал железные крылья, широко шагал к хозяйке и твердо встав перед нею, колесом выпячивал грудь. Снова тряс и снова широко, со свистом, взмахивал железными крыльями, аж ветром приятно обдавало Тамару.

Ноги Стеньки - в красных сапогах. На голове Стеньки - красная шапка с кистью, гребень махроватый. И весь он, Стенька, крепкий, пружинистый, из металла и воли сделанный. Встрепенётся и: «Ку-ка-рек-ку, ку-ка-рек-ку!» Атаман. Куры пригнутся, в гнездах и в секциях, замрут, даже страх им этот нравится, нахлынувший на них от петушиной храбрости и независимости. Петух - их защитник. Мышей пугает. Котов гоняет, за хорьками припускается рысью. Гога, шофер, и Айвазян, директор, попугиваются петуха.

Тамара слушает Стеньку и горько раздумывает над своей бабьей судьбою, долей русской женщины, преданной негодяями и брошеной, размышляя, вслух произносит: «Ух ты, Степушка родной, Степан милый, Разин свет-Тимофеевич грозный, долби их, долби этих чебуречников, так их в пробку, пузырей винных, долби!» И далее размышляет вслух: «Русские мужики-то окочурились, отравились водкой и спят на кладбищах, проснуться не могут, оборонить жен собственных и детей, матерей убогих!..»

Тамара возвращается в семью, улыбается, усталая и чуточку прощающая русским женихам и мужьям русское разгильдяйство и подлую безответственность, возвращается, а в дому  - пьяный Володя, муж, и с ним - пьяные алкаши, хором орут: «Там-мара! Там-мара! Гога и твою подругу, Гальку Назарову, по дороге перепродал шашлычнику из Сергиева Посада, до бани не довез, курву!..»

Сыночки Тамары забились в угол и с интересом наблюдали оттуда, голодные, как совершенно лысый дядя, с черными, дегтярными блямбами на звонком лбу, в темном, в синюю полосочку, потрепанном костюме, птицефермовский рисовальщик Тима  чокался с их папой стаканами под гогот  и хохот алкашей, небритых и тощих, чокался и хвалил:

- Молодец, Владимир. Молодец, ты посвинтил трафареты! - Тамара с ужасом заметила «горку»  облезлых трафаретиков, намалеванных когда-то на обрезках и лоскутках  тазикового цинка и прибитых на избах и воротцах сутулой улочки имени Надежды Константиновны Крупской…  Безобразники.

Она сняла тяжелое кожаное пальто, погрела в печурке руки и к малышам: - Замерзли?.. - Газ теперь перекрывают внезапно, отправляют в баллонах на Карабах, шифер Таджикистану посылают, там война, а лес и кирпич в Сухуми требуется:  Шеварнадзе город обстреливает и бомбит, суверенитет, член политбюро ЦК КПСС, цивилизованную автономию и демократию устанавливает, а Ельцин собирается пригрозить ему, да грузчики ленивые - мало стройматериалов на платформы уклали. Мало положили, а в Семхозе и гвоздя не купить.  Шнурки от ботинок и те у кооператоров по блату достают бабы…

Тамара открыла: Вова обо всем имеет свое мужское представление, на все имеет обдуманные выводы, недаром повторяет ей ночью, когда детишки уснут: «Жизнь у нас, у русских, отобрана фокусниками и чертями!..» И добавляет: «Они, черти, во дворцы, а мы  в хибары. И наш домик, Тамара, закрутят, завеют и уничтожат. Нет пути русским в России!»

Только разделась, а в двери милиционер, майор: - Кто поснимал трафареты с улицы Надежды Константиновны Крупской? -  .…Художник, лысый дядя Тима, прошмыгнул мимо милиционера, а компанию хмельно осклабилась: «Мы-ы-ы, хы-х, мы-ы-ы!..» Вову забрали.

Начальство при Горбачеве менялось и менялось, чернело и чернело. Вот и в Семхоз нагрянули черные симпатичные кавказцы, не помидорочники, а поддержатели перестройки Михал Сергеича, активисты его новаторской альтернативы. Такой торг пошел. Днем и ночью визжат машины.  Вова не успевал умываться: проснется и за руль, побрился и за руль. А под конец аврала - запил и не протрезвел до смерти.

Петухи по племенному хозяйству, в огромном загороженном дворе, срывались через лужи и кучи помета, топорщились, оря, на охранные посты, драпая от нагрянувших гостей, черных и вороватых. Куры покорно клонились к мешку и ныряли, ныряли, пока их, до единой, не вытряхнули на рынок, а в клети вместо крутогрудых  петухов и толстозадых кур не насовали свирепых мингрельских кроликов.

Новый директор, Айвазян Булатович Байрамов, лично знакомый с Михал Сергеичем, прямо предупредил коллектив, согнав к воротам: «Коммунисты мишяють, но мы справимся, приватизируя фырму, вперод!..» Айвазян  оттянул дверцу «Волги» и медленно захлопнул.  «Волга» сильно гугукнула и увезла Айвазяна. На птицеферме онемело время: ни кудахтанья кур, ни кукареканья петухов.

Смуглые и черные кавказцы, опираясь на Михал Сергеевичеву перестройку, развернули базар с такой энергией, что русские люди побежали из Семхоза в направлении Рязани. Кавказцы по утрам хватали за длинные уши кроликов и швыряли их Вовке в кузов машины. Кролики, шарахнутые, встряхивались и прижимались боками, брат к брату, как на сессии Верховного Совета депутаты утрамбованные, а кавказцы швыряли и швыряли.

Дома скоро опустели и приняли иных жильцов, пахнущих соленым перцем, айвой и силосным чесноком.  Русские бежали. Под Рязанью их не приостановили, и они двинулись к Уралу. А в приличных домах птице-фермовского квартала праздновали кавказцы:  «Бэри, Тамара, мой часнок бэсплатно, красивый, девушкя, бэры!..»

Особенно сердечно к Тамаре прилип Айвазян Булатович Байрамов, человек непонятного генетического кода и непонятной специальности - директор. Кто он, где учился, что принес в мир, Тамара не знала. Академик. Приехали прорабы: «Партократа убираем, демократа выбираем!..» Айвазян Булатович в кабинете Тамару задерживает. На совещание приглашает. В центр на «Волге» катает. И пахнет, как настоящий кавказец, соленым перцем, айвою и чесноком. Коровьим силосом пахнет.

Известно: русские - фашисты. Если уж наше телевидение, газеты и радио утверждают, мол, русские - фашисты, то, честно говоря, русские - нацисты, а до сих пор наша пресса вяло оповещает о том, попугивается ли, некогда ли ей заявить, как положено, громко и бескомпромиссно?! Стыдно ли?

Айвазян Булатович Байрамов внезапно налег, у себя в кабинете, на Тамару и мгновенно овладел ею. Зверь. Зимние сумерки растворили метание двух фигур по кабинету, а двери почему-то оказались запертыми. Гога?.. И Тамара, выкарабкиваясь из ужасного состояния, запихивавала порванный лифчик под кофточку, одергивала  дрожаще юбку.  Когда Айвазян Булатович вкушал Тамару, сковав ее тело на диване, беспощадный и порочный,  Тамара  - провалилась, в огонь  по шейку. В полуобмороке на нее, будто набрасывались куры и петухи с раскрытыми клювами и Тамара не успевала ускользнуть от их гнева.

«С-е-ё!, - выдохнул Айвазян Булатович, - С-е-ё!» Значит - все…  Ветер  бил ее по лицу огненным снегом. Мороз и ветер. Некуда деть душу. Она шла, не отворачиваясь, не пригнуваясь, прямо, твердо, сурово шла, так ходят, решив о чем-то, так ходят, избрав что-то,  раз и навсегда наметив… А ветер взвихривал охапки огненного снега, тряс над желтой дорогой и с воем рассыпал по сторонам.

Тамара миновала квартал Семхоза. За спиною растаяли русские избы, набитые кавказцами, и вот она, русская улочка, вот она - горбачевская перестройка, беззаконие и разбой.

Можно часто слышать: «Курица - не птица, баба - не человек!» Кто так утверждает? Идиоты. Курица, скажу я, какая еще птица, не глупее Раисы Максимовны Горбачевой, доцента. Курица всё понимает, жаль, объясниться не имеет возможности в аудитории. А петух? Президент - не петух! Петух следит за хорьком, отгоняет его,  ежели петух в теле и смелый  И симпатизирует женщине петух. Привык и шляется за Тамарой, золотоперый, бройлерный петушина. Она за водой - он за водой. Она в клетку - он в клетку. Отойдет и со стороны любуется ею, ваятель.   А  возненавидел бройлерный петух Айвазяна Булатовича. Директор забежит на птицеферму - петух насторожится.  И слушает Айвазяна, внимательно и строго сопровождая его по птицеферме.  Руководитель начинает суетиться и нервничать, а петух достойно наблюдает за ним.

Словно знает: внезапно и нагло Айвазян взял Тамару золотоволосую. Делал стояние на пальцах, а потом снизу, обхватив ее ноги, уронил на диван и сковал, как осьминог сковал.  Она пнула, успела, в дверь, а дверь с обратной стороны закрыта.  Гога…  Рассчитали до подробностей. Да и Тамара виновата: не порхай с ним по начальству, зоотехник! Но ведь разве подозревала такое?

И утром, после насилия, после беды ее, петух, распластав крылья и грозно кукарекнув, набросился на Айвазяна Булатовича Байрамова и погнался за ним через всю птицеферму, хрипя и подпрыгивая, и ударяя по Айвазяну крыльями. Директор так струсил шума кур и гнева петуха, так помчался к «Волге», что петух почти уже отстал от Айвазяна Булатовича, но, собравшись с духом, настиг его в ту секунду, когда  развратник принагнулся и приготовился ткнуться в автомобиль, выказывая петуху засиженную до блеска пышную часть фигуры…

Петух, бройлерный, агрессивный и опасный в распаленном настроении. Подскочив к «Волге» и поняв, как Айвазян Булатович спешит нырнуть в машину, но еще приноравливается, бройлерный зверь аккуратно и беспощадно клюнул Айвазяна в толстое место. Айвазян Булатович вскрикнул и повалился на переднее сиденье. Гога рванул машину. С той минуты птицеводство превратилось у нас в кролиководство. Айвазян не простил храбрецу дерзости: Гога казнил Стеньку, а по Семхозу заватажились мальчишки - отомстить Айвазяну Булатовичу вырезанием из него яичек. Ловя слухи и угрозы, Айвазян Булатович депрессировал и виртуозно лавировал  на территории птичника, кроличьего поселка, и за их окрестностями.

 

*  *  *

Да, а тогда, покачиваясь и медленно  передвигаясь, как после сокрушительной болезни, по улице Надежды Константиновны Крупской, Тамара впервые подумала: «Ну что за улицы, кривые, темные, и как ни улица, так имени Крупской, имени Клары Цеткин, Розы Люксембург, Веры Засулич, а то и куда безобразнее - имени Землячки…

Откуда они, землячки? Чем занимались, кроме революции? Кого родили? Может быть, они тоже в молодости ухаживали за бройлерными курами или мякину кипятком заваривали для кавказских кроликов, а хозяева, собственники, насиловали работниц, как меня сегодня Айвазян Булатович Байрамов, насиловали, работницы и восстали, и начали строить баррикады из разной проволоки и компотных ящиков, теперь - улицы названы именами женщин, сражавшихся за свободу?

И странно, заметила Тамара, под трахомным подмигиванием единственного фонаря на стене избенки, уже на трафарете, не «Улица им. Н.К. Крупской», а «Улица им. А.Б.Байрамова».   Трафарет заканчивался гербом свежего государства, орлом, двуглавым и взъерошенным, чуть напоминающим ее замечательного петуха, Стеньку, клюнувшего с  расчетом и оттяжкой Айвазяна Булатовича, когда тот заныривал в персональный автомобиль.

«Значит, опять завертелось колесо, - подумала Тамара, Байрамовы заменяют тех Байрамовых по решению нынешних райисполкомовских Байрамовых».  А  Тамара помнит: основатель, предводитель бакинского путча в 1917-ом  тоже был Байрамов, расстрелянный в 1937 году за карательные операции против смирного населения.  А сегодня - этот Байрамов…  Кролики и кролики: ткни, а под соломой - Байрамов. Не родственник ли наш Байрамов тому Байрамову?

Но наш Байрамов - кавказец, а тот Байрамов, Тамара изучала его биографию на уроке «Сыновья родного края», тот Байрамов из Аргентины, часовщик, мастер, а в России - соратник Ильича. Где у них родной край, у Байрамовых, там, где бройлерные куры или там, где ушастые кролики? И еще подумала Тамара: «Луна какая страшная горит!..»

И точно, луна колыхалась в зарябленном цинковом небе, как чья-то пропащая голова. Но голова бесья. Полированная. Ни волоска. Ни прядки. Ни слипшегося пучка. Ни завитушечки. Выскобленная и ветром смазанная маслянистым. Колышется в омуте глубоких ночных облаков и вселенского непокоя. И кажется, она, голова, туда-сюда, туда-сюда версты меряет невидимыми ногами. Меряет, меряет и к похолодевшему поселку цепко приглядывается, то ли домишки пришлепнуть собирается, то ли за домишками кресты подсчитывает. Крестов-то во много раз больше, нежели домишек, осевших в снегу и покосившихся, не распознать - где домишки, где кресты…

Плавает голова над Семхозом. Ходит. Меряет. А на рассвете, лишь зашепчутся робкие зарницы, голова принимается хохотать и сморкаться. Хохот бакообразной головы, огненный и каменный как бы: он высоким ударом рушит, раскалывает, сметает на пути преграды, внезапней грозы хохот, чугунными орехами катится в поле и красными брызгами за горизонт вымахивает.

А голова продолжает наращивать и наращивать темп. Надувается помидорными маринованными губами. На лбу просачивается багровый след, резкий и твердый, наподобие следа омоновского сапога, припечатанный и беспощадный. А голова: «Ры-и-и, ги-ги! Ры-и-и, ги-ги-ги! Рь-рь-рь!» А сосны шумят, гнутся и крутятся на холмах сугробных. А березки взлетают из-под окон и падают за огородами.

Старухи в поселке сваливаются с коечек на самотканные половики перед иконой:

 

Господи, Сыне Божий,

Иисус Христос,

Антихрист болесть

На нас высмаркивает

И язвами метить нас

Искушается,

Остепени и расшиби

Праведной стрелою

Иудиного посланника!..

 

Тамара и ее близкие подруги давно привыкли к страху: голова обычно обожала хохотать в небе ветренной ночью, науськивая беду. Хохочет голова - кукурузоводство поменяют правительственным указом на птицеводство. Хохочет голова - уйдут русского директора бройлерной фермы, а вместо него пришлют кавказского Айвазяна Булатовича Байрамова, господина с тройным гражданством, тройным подбородком, пятиярусным животом и приросшей к нему вывороченной мотней!..

И если вообразить Айвазяна Булатовича, опрокинувшегося вниз башкою на кистях рук, - картина невыносимая: опрокинутый, он постукивает коротко ноздрями, как поглаживаемый хряк. Кое-кто из начитанных пенсионерок считает Байрамова снежным человеком, принявшим сочувственно перестройку и рассекретившим себя на Кавказе, а кое-кто считает, что снежный человек, Айвазян Булатович и хохочущая лысая бакообразная голова есть единое существо - директор  кроличьей фермы Айвазян. Но имеются и серьезные возражения: голова, раздирающая по ночам хохотом и сморканием смирный поселок Семхоз, не голова - Антихрист, притом известный миру.

Говорят, на этой же ферме бройлерный петух Стенька клюнул его во время встречи с трудящимися. После чего Антихрист хохочет и сморкается. А художник Тима, сам, как антихрист, лысый, вечно хохочущий и немножко тоже сморкающийся, загрипованный чудик, прямо доказывает нам: «Сморкается на наш законопослушный Семхоз по ночам, перед зарею, никто иной, а сам Горбачев, да, да, я его застиг за исполнением данного масонского ритуала, застиг и понесся за оскобленной головой по снегу, мол, зарублю туды твою, а генсек и залег за дальними крольчатниками. За Айвазяна Булатовича Байрамова спрятался, за приватизацию кроличью, негодяй!..»

Вова, муж Тамары, наоборот усиливал предположение художника Тимы отрицанием самостоятельности Горбачева. Вова определял: «Главный руководитель подпольной шайки  не Антихрист, а Байрамов, которому подчиняется лысая голова, подчиняется Гога и снежный человек в миг, когда они вчетвером ловят  кроликов подо мглою на ферме, а лишь просияет зорька, увозят их на моей грузовой машине на рынок. И все четверо - фанатичные рыночники, базарники кавказские!..»

Потому Тима и Вова твердо взялись ликвидировать старые названия семхозовских улиц - вывесить новые яркие трафареты, именные, посвященные не героическим баррикадникам и каторжанам, сгубившим собственное милое здоровье за счастье трудящихся, а мерзавцам, действующим, как мыши, грызущим каждую русскую душу в каждом русском доме: Байрамову, Антихристу, Гоге, снежному человеку.

Майор милиции, пообедав, с двумя капитанами поколотили Вову, но не шибко. Вова рассказал Тамаре о случившемся. Рассказал - и запил. А Тамара  - по снегу идет. Через ветер идет.  Слезы высохли. Рот пересох.

Русские девушки и прежде, в республиках СССР да и в России, почти всегда и почти везде рабынями служили: в Грузии - официантками и санитарками, в Азербайджане - электрокабельщицами на заводе, в Казахстане - редакторшами у национальных баев, в Латвии - карбюраторщицами, а в Подмосковье - птичницами и крольчатницами.

Морозной зимою чуточку подогретая вода - птичницы вымывают  шлангами помет из клетей, а накипь и перегар газовый, куриный, в лицо бьет, щеки сечет и ладошки жжет до ранок поокровавленных, саднит.  Катар, воспаление легких, ангина, обморок сердечный, недомогание - вот букет болезней бабьей профессии. Рабьей,  ведь платят девушкам и женщинам русским по теперешним ценам - гроши. В Америке конченые люди получают в тысячу раз больше. Америка - американцам, а нам - инфляция.

США закупили нас. И разрешили нам опять  выдавать нашим курам третьесортную русскую пшеницу, а яйца отправлять в деревянных липовых подставках-формах в Нью-Йорк, нравятся. Мальчишки, по слухам, прекратили охотиться за котами и за Айвазяном: его, будто бы, подростки тоже намеревались подкастрировать. И примерещилось Тамаре: радуясь, в сумерках задержались поодаль друг от друга, директор Айвазян Булатович Байрамов, зоотехник Тамара, петух Стенька, Гога и кот. У каждого - своя причина радоваться: Айвазян - Тамара в суд не подала…  Тамара - не пристает Айвазян еще. Стенька - наблюдает за Айвазяном. Гога - изучает других, отмеченных оком Айвазяна, птичниц. Кот - чаще попадаются вкусные несинтетические яйца.

Задумались. И вдруг луна, яркая, красивая, быстро, быстро, заспешила за кромку дубравы и провалилась в черноту. А на тучке, луною покинутой, туда-сюда, туда-сюда замерило расстояние невидимыми ногами лысое чудовище: голова - не голова, таз - не таз, паук - не паук, а огненный голобритый осьминог: «Ну, товарищи, как у вас идет перестройка?..»

Гога в машину, и Айвазян к нему. Кот замяукал и прыгнул в форточку с наружной стороны, влетел в птичник. Отряхнулась Тамара, жуткое оцепенение сняла: Стенька, петух, рядом.  Молодец.

И Тамара перекрестилась. А петух, как живой, кукарекнул, хлопнув железными крыльями. Открыла Тамара тонкие игольчатые ресницы - тазиковой головы, ночного осьминога, нет, голобритого и противного… «Масоны. Кругом они и они!..» - тайно обомлел храбрый Стенька. «Сеют мерзавцы лысые зло, а нам, котам, красно-коричневые мальчишки русским фашизмом грозят!..» - замурлыкал за форточкой кот. И Тамара, очнувшись, улыбнулась, цитируя про себя частушку:

 

Мишка на море, Райка на реку,

А куда бежать алкоголику,

Русским выдали по гайдарику,

А нерусским-то, им - по кролику!..

 

Но мелькнувшая улыбка мгновенно сменилась на белом лице Тамары обычной привычной печалью. «Эх, мужики вы,  русские мужики, кот Айвазян достойнее вас, а петух Стенька, куда вам с ним тягаться? Оставили вы, русские мужики невест своих, жен своих, матерей своих да и будущих внучек сиротами, бесправными и беззащитными перед продажной поганой кодлой, перед увонюченными растлителями русского гордого духа, оставили, проклятые нами и Богом, трусы и пропойцы!..»

Не могу ручаться: эти или иные мысли, эти или иные эпитеты наполняли разобиженную душу Тамары, женщины русской, вдовы завтрашней, матери трех сыночков танцующих, не могу, но уверен - такие боли точили сердце Тамары. И слышал я от подруг Тамары: собирается она, русская мать, растить сыновей крепкими, смелыми, грамотными и русскими, русскими, чтобы созрев, развернули они плечи и грянули на обидчиков грозою, на каждого - нерусского  и русского, на каждого, кто посягнул беззаконно на их русскую честь и долю!

Русские, гляньте, вдумайтесь: нас развербовали по целинным, индустриальным, строительным и прочим заказам. Нас убивали в Египтах, Вьетнамах, Сириях, Никарагуа. Нас теснят на Севере, Юге, Востоке, Западе. Сколько же можно? Нас в России дежат в плену картавые лидеры вражьего телеэкрана и вражьей прессы. Мы - рабы?

 

Внизу - родимая долина

И тучи стелются по ней.

 

А в небе - снова ударило. Паук лысый, осьминог, захохотал. Голова полированная мерить начала версты на земле и вверху. Антихрист пробудился.

 

*  *  *

Тамара  не свыклась, не смирилась с хмельным состоянием Вовы. Ей особенно противно - когда Вова, один, напивался вдрызг. Её устрашало безволие мужа. Один - и пить? Порою, редко конечно, к Вове завернет её коллега Тима, застенчивый еврей, интеллигентный местный художник и специалист. Выпьют с Вовой поллитру и - точка. Оба трезвые и политические.

Тима увлекался митингами и демонстрациями, пытался вихрем перестройки заарканить и Вову, но Вова - русский лентяй: дай выпить и принеси чуть закусить…  Правда, литературу о сионизме и масонах они равно штудировали и Тима часто восклицал: «Вова, едем в Израиль, здесь, в России, русским делать нечего, евреи омасонились, а русские ожидовели, да как набросились на американские фильмы и танцы негритянские, - пошехонские попугаи!..»

Вова, чокаясь гранями стакана, соглашался: «Да, Тима, русские и евреи - близнецы-братья!..  Евреи весь земной шар изрыли, изнюхали, к  себе в Израиль возвращаются на чеснок, а русские, крохи не запася, кроме обелисков по Азии и Европе, никуда из России ехать не желают, тоже как бы в нее, на самогон, возвращаются, ах, Тима, беда, беда-то какая злачная!..»

Тима начисто отказался от сотрудничества с Айвазяном Булатовичем Байрамовым, объявив его хазарцем международного валютного фонда. Тима не сомневался: Айвазян  - не Айвазян, Байрамов - не Байрамов, а копни под него, такой хасид выскочит, с кролика ушастого! Вова же обижался на русских: «Тима, - всплакивал он, Тима, ну скажи, Тима, какой народ - в своей родной столице даст, позволит расстрелять парламент, Дом Советов, а в Доме Советов - женщины, дети, отцы, матери, какой народ позволит сукам казнить, рубить головы, как бройлерным петухам, русским, какой, какой народ, Тима?»

Тима притормаживал беседу, грустную и беззащитную: «А кто расстреливал? Политиканы, жулики, проходимцы, предатели, дебилы, истекающие интернациональным соком, хватит о них, Вова!..» И друзья расставались. Тима вскоре уехал в Израиль, а Вову увез на допрос настойчивый майор милиции, тот самый, заставший Вову и Тиму  за снятием трафаретов на улицах поселка.

Художник, их птицефермо-крольчатниковый, мазила, чует Тамара, человек с порчью, Тима Губельман, отпетый русский тип, а выдает себя среди русских за еврея, бронируется от притеснений? Выпьет и Вове: «Срочно объявим с тобой, Володя, улицы, все до единой, назовем срочно, Володя, именами Бурбулиса, Гайдара, Черниченко, Старовойтовой, Явлинского,  Курковой, Шумейко, Ельцина, Сахарова, Солженицына, Евтушенко, Ахмадулиной, Высоцкого, Окуджавы, обязательно, Вова, и постаскиваем со стен старые трафареты, а демократические вывесим. Вывесим и я уеду в Израиль, твердо уверенным - в России победила свобода!..»

И постаскивали трафареты. Постаскивали - арестовал майор, да какой заковыристый, майор-то? Вова рассказывал Тамаре, вздыхая: «Не пойму, Тома, за кем в будущее шагать. Майор арестовал нас и прикрикнул: «Ну, демократы, сажать вас буду совместно с вашими корифеями, бурбулисами, гайдарами и прочими врагами народа!..» Вова поежился: «Так и пригрозил: «Прочими врагами народа!..»

Тима нахулиганил и уехал. А Вову таскали, таскали, заставили воссоздать антураж: прикрепить прежние на стенах трафареты. А Тима Губельман прислал из Тель-Авива со знакомыми письмо Вове. Интересное, да верить как? Письмо не человек, а бумага, хотя и человеком оживленная.

Тима сообщает: «Володя, я не еврей, я чистейший русский человек, но русскому, да еще художнику, в России, как мне, птичнику, на крольчатнике, делать нечего. В России ныне русских нет.  Я, подозревают израильтяне, русский. Им, Володя, любопытно, как я ассимилируюсь в их среде, растворюсь в их великом, по сравнению со мною, единственным нацменом, народе, растворюсь, и какой след я оставлю в их еврейской культуре?

Они меня, Володя, подозревая, берегут, выставки мне разрешают, платят, словом, человек я здесь большой, как все они у нас, в России, Володя, тут я талантливый и непререкаемый. Приезжай ко мне. Бери псевдоним. Я жду. Твой Тима Губельман.»

Тамара догадалась: Вова понял - его спровоцировал Тима на политический скандал ради своей зигзагливой эмиграции. Тамара  догадалась. А Вова, осерчав, запил. Запил и пропал.

Тамара и не считала себя философом, да начала кумекать.  Редко, но приходится ей в Москву наезжать: туфельки починить, сынишкам одежонку приобрести, мужу, Вове, сигарет простецких отыскать. Электричка стучит по рельсам и покачивается, а Тамара сидит, на поля знакомые поглядывает в окно, поглядывает и задумывается.

Не хотела бы, а задумаешься. Русские деревни, старинные, горбатые, провалившиеся, усохлые, трухлявые, почиркай спичкой - от конца до конца, от калитки до калитки огонь махнет и слижет, зорла да головешки останутся. Нет русской деревни, нет.  И не перечьте, нет ее!

А за русскими всхолмиками, за мысочками лесными, за овражками да вдоль, вдоль железной линии, да поближе, поближе к ней, дома повылупились шумно, как цыплята из скорлупы, желтокирпичные, с красными клювами-крышами, богатые дома, а то и в два, в три, в четыре этажа, да все - частные, где взяли миллионы-то, а ?

Но и здесь русские жулики попадаются, среди окавказенных национальностей русские лица попадаются, но тяжелые - жестокие и наглые, торговые хари!  Тамара покачивается, а электричка бежит. В Москву бежит, из Москвы ли, дума грустная: кто честно работал - на бобах остался, а кто жульничал - в господа выбился. А какой народ сильнее и беззаветнее работал, воевал, надеялся, помогал, какой, отвечай! И какой же народ беднее всех, молчишь?

Финны хотят свободы - на! Поляки хотят - на! Таджики, армяне, киргизы - на! А русские? Сразу: «шовинисты», «фашисты»! Мурло. Чего им, ленинцам, от русских нужно? Водку продавать по живодерским ценам некому будет? Травить народы не на кого будет? За спину русских нельзя прятаться негодяям будет?

Потому Тима и фальцетил: - Намалюй, Вова, по улице Крупской новые трафареты имени Петуха, Петуха!.. Петух их, торгашей, гоняет и гоняет, а чиво от Крупской проку? - За этим, нарушающим порядок занятием, и застал начальник милиции района, майор Дудкин, Тиму и Вову. Тима сунул кисть-помазок в снег и наступил на него подшитыми валенками, а Вова, балда и есть настоящая балда, задираться: - Какое вы имеете право? Кто вы? Я вас за версту высморкаю! -..

И прочее на майора: - Почему не ловишь антихриста, бездельник, а придираешься к честным согражданам? - Милиционер сматерился и сгрёб Вову за фуфайку. Ткнул в полосатую «Ниву» и умчал на допрос. На допросе Вова и наорал на майора, а Тима так на снегу и оттоптался, невредимый и расчетливый, с трафаретиками, спрятанными в полушубке, за поясом.

Вова орал: - Вы только и способны дубинками народ взбадривать, неучи, да прописывать за айву, коньяк и маслины кроличьих иностранцев по русским городам, стравливая нас им, акулам кавказским, нас, нищих русских людей, подлецы портретные!.. Предатели земли русской, насильники её и воры!..

Вове палец в рот не клади, образованный: даже о сионизме и масонах читал книжки, но Байрамова Айвазяна Булатовича Вова числит врагом Израиля, поскольку он, по паспорту - Вова оформлял ему спецпаёк у демократов - Гукман, а корчит из себя мусульманина, баптист, чем и раздражает заморских и отечественных евреев, ваххабит!..

И, заметил Вова, Айвазян подделывается под сиониста, под семхозного масона работает, бездарь, понимает - так ему легче, масонов-то у нас везде напихано, как у Айвазяна Булатовича кроликов на ферме.

Майор и два толстых капитана поколотили Вову:

 

«Под бока его, под бока

И по яйсам его, дурака!..»

 

*  *  *

Промчатся годы. Состарится Тамара. Сделается глубокой бабушкой, сядет в электричку - купить в Москве гостинцы внучатам, глянет по сторонам, а в домах - смуглые, веселые люди живут-поживают, денег наживают, а русских нет: след их в мире исчез, а в России след их вытоптали негодяи, свои и чужие. Измасоненные ваучеры.

И слезы прихлынули к Тамаре. Обидно ей за себя, за русских,  за Вову, за сынишек, за птицеферму, за кроличью галиматью, за всё, за всё, отчего её оттолкнули, чем её осмеяли, куда её усунули и запрятали подальше от радости и от счастья, от смеха и от песен.

Милая Россия моя, истерзанная и осмеянная Родина моя русская, всё труднее и труднее жить мне делается: и не только - хлеб трудно добывать, и не только - крышу избушки своей трудно содержать, а труднее и труднее жить мне потому, что меня кругом полонили, осиротили меня и казнили, распяли меня на кресте моём же,  кресте нищеты и бесправья, кресте крови и скорби. И пойти мне - куда? И жаловаться - кому?

Что - мои генералы? Мать моя им последнюю каплю маслица, при налоговом обложении, от меня отрывала, а отец мой умер от ран фашистских, как мать моя, русский, несчастный, пронзенный одиночеством русским. Кто присудил ему кару такую? За что присудил? В чем виноват мой отец, воин и пахарь?

Давно я седой. Давно я, Россия моя, не глупый, а все разобраться пытаюсь: как дорвётся до Кремля под русским именем варан - русскую кровь загородить в реках невозможно, волнами, волнами, от Москвы и до Колымы течет. Но почему? Почему в родной стране, и без СССР, в России, ныне только, мы, как не русские, мы скомканней нацменьшинств, мы вдавлены в холодный русский снег на русском синем просторе чьей-то пьяной тяжелой пятою? Не картавый поносник, так водочный бандит правит нами. Не грабитель - так убийца сидит на Спасской башне. Антихрист.

Уйду я вечером за лесок, за бугорочки, вгляжусь в осеннюю золотину, а пушки: «Бу-бух!..» А пушки: «Бу-бух!..» И - по окнам, по окнам Дома Советов, а там, под взрывами, там, под пламенем, русские люди ползают и слепнут. Куда мне уехать? Что мне в руки схватить, топор или автомат, что? И эта - седая опухлая свинья, эта, с гладким зачесом блядь, этот, опузевший от трибун и бань блевотный маньяк, обращается ко мне: «Дорогие россияне, и я-я…»

О, какое же надо терпение нам, русским, вырастить в себе, в сердце русском, дабы не ринуться табуном, конницей, армией, потопом, бурею, ураганом на этих скорпионов, отравленных ядом измены, какое? Россия моя, прости меня, грешного и жалящего, но другого чувства нет во мне: я выкипел ненавистью к ним, выкипел сердцем досуха, как горем выкипели очи матери моей - онемели и высохли!

Зачем ее, красивую и работящую, русскую и бесхитростную, Тамару, родили на русской земле? Зачем? В пионерах она зубрила:

 

У Советского Союза,

У державы Ильича,

Вызревает кукуруза,

И урюк, и алыча,

Тоже цвета кумача!

 

В комсомоле, студенткой техникума, на птицеводческой практике в Семхозе Тамара декламировала со сцены Дома культуры:

 

Наш труд

для трудящихся мира

пример,

Свободный рабочий

не хмурится, -

Пусть в каждом сарае

СССР

Кудахчет веселая курица.

И пусть

над великою

Родной

Петух кукарекает

бройлерный!..

 

Нечего орать: «Кавказцы, кавказцы или русские, русские!..» Нечего: все мы - из чистого золота, доллары!.. Отуреченные горбачевцы.

Но кукуруза вымерзла в русских низинах и на перевалах, а бройлерные куры заменены Айвазяном  на кроликов. Бройлерного петуха-то попугивался не только Айвазян Булатович, но и Антихрист робел: кукарекнет Стенька, бывало, и лысая полированная голова в небе исчезает, черт вечно петушиной бесцеремонности страшится, а теперь? Что от иззяблых дрожалых кроликов толку? Но родственники Айвазяна на тропах и дорогах, шоссе и трактах заарканивают несчастных кроликов и тут же их расчекрыживают  на шашлыки. Бетонка пахнет бензином, айвою, соленым перцем, силосным чесноком и рислингом.  А русская жизнь - русской кровью.

Медленно бредет Тамара.  Медленно мы перекидываемся памятью туда же, к айвазянскому: «С-ё-ё!..» Медленно стучит сердце Тамары. Устало оно.  Трудно ему дышать. И кровь перерабатывать трудно. Надоело. Скорей бы, скорей бы конец!

Где же её дом? Здесь ли?.. Она не испытывала ни обиды, ни боли, ни унижения, ни бессилия, она в поселке чужая. Она слышала лишь свою мертвую душу.  Душа ее не шевелилась в ней, не чувствовала ее, Тамару, так Тамара окаменела.  Потому избы, приклеенные по краям улицы, русской и заброшенной, русской и завьюженной огненными снегами неисчислимых трагедий, вдруг поплыли на нее мертвыми старухами, забытыми в неохватных просторах.  И вот - ее дом, вот он.

«С-ё-ё!» - звучало в ушах…  Но у калитки что-то чернело. Пот ударил по вискам Тамары.  Сердце ожило и застучало.  «Вова, Вова, » - мелькнула мысль. Тамара легким прикосновением сапожка ткнула в широкую подошву ботинка мужа.  Ещё, ещё!.. Наклонилась - холодный.

А ветер качал у окна, за калиткой, голый куст сирени. Качал и макушкой пригибал куст к забору.  Тамаре вдруг сделалось жутко: - Вова! Вова! Вова! - закричала она. А из окошка на крик матери, тесня брат брата, как три швыряемых кролика, показались детишки, запертые ими, отцом и матерью, спешившими на работу.

Вова не дотянул до калитки. Упал, еле-еле вынул недопитую четвертушку из кармана и, лежа, дососал, доконал её, окутываясь голубым туманом смерти. Их дом - последний, счастливый когда-то дом.  В других - жены, похоронившие мужей, одинокие полунищие рабыни, полоненные грязью и духом торговцев. Силосный матерьял...

Не судите меня, бабы русские, за чёрную долю золотоволосой Тамары, красавицы русской: все вы, все вы теперь в заложницах у мошенников и бандитов, как Тамара, подруга и сестра ваша, пойманная в сети кочевников Азии и Кавказа, нанятых на службу олигархам, нанятых и насилующих вас, гыгыкая над вами, но грянет час!..

Кремлёвские талибы сельскую Россию обезлюдили, а в городскую - убийц и взрывников нагнали. Взбаламутили народ на народ и десятую весну за иорданским Хаттабом, палачом, и за безногим Басаевым, изувером, по козлиным ущельям безрезультатно скачут и скачут

Захочет Тамара Вовиному кресту поклониться, подгребет сиротливых сынишек поближе, а между ними и крестом красная волна вырастает и широко, широко по бескрайней равнине расплёскивается. Глянет Тамара, а в четыре стороны по великой красной равнине православные кресты идут, чёрные, сутулые, скорбные. Идут, идут.

- Куда вы, куда вы, осиротелые? - боязливо спрашивает Тамара.

- В сиротство, в сиротство, куда и вы! - отвечает. И подгребает детишек мать, подгребает их поближе, поближе. Кресты уйдут, а за крестами обелиски уйдут, а за обелисками народ уйдет русский.

И над великой равниной, над морем бескрайним русским, красным, красным от крови русской, мать русская, мать золотоволосая закаменеет: по праву руку - ребёнок и по левую руку - ребёнок, и все, трое, - на холме, золотоволосые, золотоволосые, русские, русские!..

 

Светлый путь наш заклубился тьмой,

Мгла в горах и мрак ночной в ложбине.

Повернули русские домой,

Хватит, наскитались по чужбине.

 

Журавлями дедовы кресты

Всё кричат над зарослями пашен.

Русские селения пусты,

Русский вздох седому веку страшен.

 

Ну о чём тебе я говорю,

Разве ты страданьями прекрасна?

Мы с тобою в юности зарю

Захотели встретить, да напрасно:

 

Не бегут к нам под ноги цветы,

Не звенит луна под небесами.

Русская рябина, это ты,

С горькими ужасными глазами.

 

Тьма и тьма клубится, клокоча,

И от месхетинца до мингрела

Русского терпения свеча

На ветрах предательства сгорела.

 

Я с ума сойду, а не пойму

Банды, на акцентах говорящей,

Не с того ли тычется во тьму

Брат нетрезвый головой пропащей?

 

Беззащитна русская земля,

Смерть гуляет в переулках узких:

То враги из русского Кремля,

Хохоча, расстреливают русских.

 

Тьма и зверь за нами, тьма и зверь,

Тьма и зверь ползут в поля и долы.

И на душу русскую теперь

Новые охотятся монголы.

 

Помоги нам, Господи Боже мой, спаси нас в милости Твоей!

 

1992 - 1994 - 1997

 
Copyright © 2021. Валентин Васильевич СОРОКИН. Все права защищены. При перепечатке материалов ссылка на сайт www.vsorokin.ru обязательна.